Позднее Ctrl + ↑

Перелётные (рассказ)

апрель

Утром я ухожу из нашей постели, чтобы сделать завтрак другой женщине.
В моих утренних сборах словно выключен звук: ни шороха откидываемого одеяла, ни топота босых ног, даже дышу я будто шёпотом. Двигаюсь замедленно и осторожно, как космонавт за бортом станции. На кровати остаётся Саша — лежит голая на животе, чуть выгибая спину. Ночью мои руки путали и рвали её пшеничные волосы, сейчас под этими снопами скрыто лицо, виден только угол длинных губ. Женщина — это губы, только губы...
А мне надо спешить. Щётка мимоходом пробегает по моему рту, и я сплёвываю белую пену, смешанную со сгустками крови. Пора сходить к стоматологу. Скомканная вчерашним днём одежда ждёт меня на полу, мятая кофта и грязные джинсы закрывают тело. Натянул белые кроссовки, не развязывая шнурки, и накинул кожаную куртку.
— Егор… — я обернулся в двери на Сашин голос. — Люблю тебя.
Она выглянула из-за угла сонным, по-скандинавски красивым лицом, хрупким плечом и косточкой ключицы, обнажённой грудью и белыми зубами улыбки. Мы стоим в разных концах коридора, намертво скрепленные взаимопритяжением, улыбаемся и смотрим друг на друга. Воздушный поцелуй провожает меня за дверь.
И если бы я знал, что это последний раз, когда мы были столь безнадёжно счастливы…
А в утреннем Челябинске нет ничего привлекательного. Только если смотреть на яростно синее небо, щедро засвеченное солнцем. Я же смотрю на дорогу: мне нужно скорее проехать пятнадцать километров по просыпающемуся городу, из конца в конец. Проржавленные заборы, пыльные обочины, придавленные прохожие и серое, серое, серое. Но когда ты едешь от одной любимой женщины к другой, не менее любимой, можно простить этому городу всё. И я прощаю его. Более того — люблю.
Первая, вторая, третья, педаль в пол, сто, светофор. Первая, вторая, третья, педаль в пол, сто, светофор. Первая, вторая… Справа вываливается белый седан и пытается впрыгнуть в полосу передо мной.
— Куда-а-а, блядь?!.. — я ускоряюсь и не пускаю его. Мы равняемся, и я зачем-то кричу в закрытое окно. — Ты куда лезешь, а?
Тойота оттормаживается и перестраивается позади меня.
— Гандон…
И дальше: третья, пол, сто, светофор. Первая, вторая, третья, педаль, сто, светофор.
У подъезда в объёмистой связке ключей я нахожу нужный. Бегу вверх через ступеньку, как в детстве, до четвёртого этажа. Здесь за дверью привычно орёт телевизор выпуском новостей. Сколько миллионов раз я входил в эту дверь?
— Привет! Уже не спишь?
Она сидит на кухне и смотрит в одну точку. Мне приходится войти в это место пространства, чтобы обратить на себя внимание. Она заулыбалась детской улыбкой.
— Горушка, ты чего так поздно? — бабушка произносила моё имя без “е”. — Мы с дедом уже сами завтрак наварили, яичницу кушали…
Дед умер, когда мне было пять лет.
— Ну ничего, поешь ещё со мной?
— Мне по телевизору сказали, что в стране стали больше есть калорий.
— Ну вот тем более. Только давай пока выключим телевизор.
Экран потухает и наконец можно не говорить на повышенных тонах.
— Как у тебя дела? — я задаю дежурный вопрос и ставлю воду на огонь. — Что делала вчера?
— Нам приносили почту.
Иногда она чувствует себя лучше, и нам удаётся поговорить. Будто возвращается та деятельная сильная женщина, что сперва помогала своей дочери в одиночку растить двоих сыновей, а когда та умерла, взяла опеку над близнецами-подростками. Иногда она чувствует себя лучше, но не сегодня. В тихой заводи забытья нет кругов на воде.
— Скоро станет окончательно тепло, видела прогнозы? Мы вчера с Сашей на велосипедах катались по парку, там уже подсыхает, сделали большой круг, Саша уже хорошо катается, хотя только научилась. В театре у неё хорошо дела, роли хорошие… У неё талант. Позавчера ходил к ней на премьеру, даже начал ревновать. Я хочу на ней жениться, — лью будничный нарратив, обычный для моего утра у бабушки, когда я не всегда уверен, слышит ли она меня. Засыпаю крупу и начинаю помешивать, — Что тебе вчера Антон готовил? Что-то вкусное?
Бабушка смотрит на меня пустым взглядом. Она чувствует, что я что-то спрашиваю, но или не слышит, или не может понять, что именно. От этого ей обидно и она злится.
— Я не знаю! Мне телевизор включи, я не знаю! Где Вера?!
Вера — это сиделка. Спокойная, доброжелательно молчаливая и какая-то монументальная в своих размеренных действиях. Она наша большая удача, обычно со стариками с деменцией люди не выдерживают долго. Вера непробиваема и с нами уже два года, она приходит ровно в восемь. По утрам мы по очереди с братом завтракаем с бабулей, а потом оставляем её с Верой.
В восемь ноль две я выхожу из подъезда и утыкаюсь в себя. Только я не ношу очков, не одеваюсь в строгие костюмы и не бреюсь каждое утро до синевы на подбородке.
— Привет, сегодня же не твоя очередь, — я улыбаюсь брату.
— Хочу поговорить. Пошли побросаем? — Антон держал в руке мяч.
Во дворе на фонарном столбе висит баскетбольный щит из ДСП, растрепленого временем и дождями. Углы расползлись и разбухли, краска давно облупилась, само кольцо заедено ржавчиной. Под ним единственный во всём городе клочок дворового асфальта, который не занят запаркованными машинами. Щит сделал папа Андрея, нашего лучшего друга. Странно, что мы не начали того ненавидеть: у него был отец, причём такой, о котором мы мечтали.
Антон повесил пиджак на дерево. Мы молча сделали по паре бросков.
— Как бабушка? — он бросил высокой дугой и попал от щита.
— Сегодня не очень. Что-то случилось?
— Как ты? — ещё один точный бросок.
— Норм.
Я бросил мимо. Антон расслабил галстук.
— Как Саша?
— Как Маша? — я остановился с мячом в руках. — Ты так и будешь?
Он сунул руки в карманы и опёрся на столб, но всё ещё не мог ничего сказать. Меня накрыло неприятное холодное волнение. Брат смотрел в сторону, а я от какой-то слабости сел на перекладину низкого забора.
— Мы уезжаем с Машей... Жить в Краснодар... Это вопрос решённый, сейчас оформляется продажа квартиры, через три недели у меня первый рабочий день в местном отделении сбера…
— Так, подожди, а бабушка?..
— У Маши в августе срок, до того, как она родит, нам надо обжиться.
— Тоша, а бабушка? — я встал и сделал шаг в его сторону.
— Не хочу, чтобы мой ребёнок с младенчества дышал всей этой гадостью…
— Тоха, блядь!
Мяч вылетает из моих рук и резко летит в брата. Он даже не делает попытку поймать или увернуться, стойко принимает удар животом.
— Есть ты, есть Вера… Нам нужно отдать её в пансион. Уже пора это сделать, — дальше он начал оправдываться, похоже, что перед собой. — Слушай, Гоша, я всё посчитал. Сколько я теряю здесь в деньгах, в годах жизни. Сколько мы потратим с Машей на лечение: своё, нашего ребёнка, на сколько раньше мы можем здесь сдохнуть. Наша квартира в этом элитном районе дешевеет каждый год на сотку. Здесь нечего делать, ты сам знаешь. Главное, здесь дышать нормально нечем. И лучше не будет. Все нормальные уезжают из Челябинска. Я посчитал, что…
— Ты её тоже посчитал? — я показал наверх в сторону квартиры. — Заботу о нас все эти годы тоже посчитал? Во сколько оценил, а, счетовод? Ну сколько? Десять тысяч? Двадцать?! Сто?! Миллион?! Сколько, ну?.. Пиздец ты, Тоша...
Я ударил по забору. Отшибленная ладонь заполыхала и заныла от моей несдержанности. Антон поднял мяч.
— Знал, что ты психанёшь, как всегда... Тебе не пятнадцать. Давай как взрослые люди, давай смотреть правде в глаза: ей лучше не станет, будет только хуже. Она доживает, мы ничего не можем сделать. Я не готов положить свою жизнь на это. Я люблю её не меньше тебя. Но я не могу. Не готов, извини. Это не простое решение...
— Я по-твоему ненормальный, да?
— Егор, успокойся.
— Да вали ты на хуй, Антон…
Успокоился я только у подъезда своего дома. Вернее, стал в состоянии хоть немного соображать. В лифте кто-то покурил. Репетиции начинаются не раньше двенадцати, и я так хочу, чтобы Саша была дома.
— Егор, ты чего не на работе? — она удивилась.
— Отпросился… — я опустился на пол в коридоре.
— Что-то случилось?
Саша только вышла из душа, свежая и мокрая, пахнущая всеми гелями нашей ванной сразу. Когда она рядом, мне спокойнее.
— Антон урод…
— Воу-воу, что такое? — она подошла ко мне и положила руку на голову.
— Он с Машей уезжает жить в Краснодар. Хочет отдать бабушку в дом престарелых.
— Опередил…
— В смысле?
Она пошла по коридору, на ходу снимая полотенце. Через минуту вернулась в домашней одежде и села передо мной, скрестив ноги и взяв мою руку в свои ладони.
— Меня взяли в театр в Москве. Когда мы были на фестивале, я познакомилась с режиссёром оттуда, он видел наш спектакль. Потом отправила своё резюме, видео… Короче, с августа у меня есть работа в Гоголь-центре. Я выхватила счастливый билет. И я хочу, чтобы мы с тобой вместе переехали жить в Москву… Я хотела с тобой поговорить, всё откладывала, знала, что это будет непростой разговор, ну вот приходится так…
Я стукнул затылком в стену, опёрся ладонью в пол, пытаясь найти поддержку хоть где-то.
— Ты серьёзно?.. Нет. Можно я просто выйду, просто сейчас выйду. Я… Я не могу сейчас говорить. Давай я просто выйду… Нет. Ты же знаешь… Почему ты не спросила меня?
В её глазах я увидел уверенность человека, который уже всё решил. Я быстро отвёл глаза, испугавшись этой непреодолимой силы, которая вторглась в мою жизнь.
Встал и вышел на улицу, вдохнул воздуха с едва уловимым запахом гари. Оглянулся и быстро зашагал, не представляя, куда идти и зачем.

май

— Вас отвезти в аэропорт?
— Самолёт в шесть утра.
— Мне не сложно.
— Не заморачивайся, я возьму арендную машину. — сказал Антон.
Повисла пауза. В сумерках начинал накрапывать дождь, мы всё сидели. Возле лавки суетливо ходили два воробья, но у нас не было для них радости.
— Спасибо, что заехал, — сказал мой брат. — Мне это важно. Приезжайте с Сашей летом в гости, съездим на море. Там сто километров до берега, снимем домик на берегу…
— Ты был у бабушки?
— Давишь на чувство вины? Был.
Небо мокрой тяжестью опустилось ниже верхних этажей высоток. Кажется, будто пространства для жизни становится всё меньше. Короткая оттепель оборвалась в день парадных маршей и обернулась поздней осенью. Сырость вползает под воротник пальто и заставляет сутулить плечи.
— Вы с Сашей переезжаете в Москву?
— Нет, — я отвернулся. — Не знаю... Это пока вопрос.
— Жена сказала, что Саша настроена решительно, — Антон говорил осторожно.
— Пока, Антон. Удачи вам там и всё такое…
Я встал, он тоже поднялся. Мы смотрели друг на друга, в это кривейшее зеркало. Будто мне досталось два правых полушария мозга, ему два левых. И пока мы были вместе, это не казалось патологией. Но пришло время взрослеть и расходиться по разным углам.
Антон обнял меня.
— Не злись… Всё перемелится, — он говорил мне в ухо громким шёпотом, удерживая правой рукой мой затылок. — Мне нужно уехать ради моей семьи... Я уезжаю, но ты не остаёшься один. Береги себя, бабушку и Сашу. Особенно Сашу. И не наделай глупостей. Ну, будь здоров...
И мы разошлись.
Три круга по периметру квартала в поисках решения, куда пойти дальше.
Можно пойти домой, но там никого. Сегодня в театре долгий спектакль, Саша будет не раньше одиннадцати. В пустых комнатах слишком легко представить, что больше никого в этом городе нет. Я позвонил Андрею, и мы условились встретиться в баре.
— Ну, ты как? — Андрей распознал мою подавленность и заказал два пива.
— Да чёрт знает… В пределах нормы, более-менее.
— Бабуля в порядке?
— Ну, на роликах не катается, а так в порядке, — я развернулся на барном стуле. — Слушай, надо валить отсюда, да? Ну, из Челябинска…
— Думаю, что давно пора. — Он провёл руками по своему широкому лбу с глубокими залысинами. — Скучно тут. Деревня, всё равно деревня. Ни концертов, ни мероприятий, никакой движухи, ничего не купить интересного, в головах скука…
— Головы-то наши.
— Я тут ещё на челябинского урбаниста подписался…
— Ох, бля… Не надо, а? — я засмеялся. — Ты был последним, с кем я его не обсуждал. Всё правильно, всё молодец, но заебало уже.
Мы взяли ещё по пиву.
— Я, прикинь, кажется знаю всех девок в этом баре, — он обвёл подвальное помещение взглядом. — С той чикулистой в углу я спал, её подруга рядом тупая пиздец, за соседним столиком меня отшивала как-то… Ну и так далее. Вон только блондинка в конце барной стойки неизвестная особа. Короче, хрен с ним с баром, я Тиндер вычерпал до дна. Перерегался, чтобы пойти по второму кругу, представляешь, какое дно? И всё равно одни знакомые лица…
— Думаешь, дело в Челябинске, а не в тебе? — я ухмыльнулся.
— Думаю, что здесь уныло. Мне ещё тридцати нет, я должен веселиться и вести образ жизни молодого красивого горожанина, — он немного себе польстил. — А здесь я будто тухну. Болото, блядь... Мне с моей работой всё равно, где сидеть за ноутом, так почему я это делаю здесь? И эти девки надоевшие одни и те же. Хорошо тебе, у тебя есть Сашка… И тебе ничего искать не нужно. А вообще… Если жизнь не похожа на те приключения, что мы читали в детстве, то какой в ней смысл?
— Я не хочу приключений. Я хочу быть счастливым.
— Ладно, давай я честно?
— Ну.
— Я не хотел тебе говорить из-за Антохи и ваших разборок. Но у нас с тобой бабушки вроде нет. Я тоже собираюсь катить отсюда. В конце июля у меня билет на самолёт в Питер в один конец. У меня там однокурсники бывшие… В Питере пить и всё такое.
Этот мир как-будто издевается надо мной. Или это эксперимент над человеком? Или, может, какой-то идиотский пранк? Пусть это будет ублюдская шутка.
Очевидно, что Андрей не шутил.
— Давай выпьем, — я остановил его резким жестом. — Просто заткнись и давай выпьем.
— Не, я больше не буду, мне в пять утра за руль. Ты же не можешь.
— В смысле?
— Ну Тоха сказал, что ты не можешь их в аэропорт отвезти, попросил меня. А я если ещё выпью, то тоже не смогу.
Желваки на скулах отчётливо выпирают, перекатываются и ширят моё лицо. Я чувствую, как злость заполняет меня. На брата, на Андрея, на этого тупого бармена с дурацкими усиками, на всех этих людей в баре и городе. На Сашу. На всё, что резко меняет мой привычный мир до неузнаваемости. Что выдёргивает меня в неизвестность, которой я боюсь. У меня дрожат руки, и я сцепляю пальцы в замок..
— Дюша, иди домой.
— Что?
— Вали отсюда, пожалуйста. Я тебя как друга прошу: оставь меня одного.
— Егор, хорош… — он хлопнул меня по плечу.
— Дюша… — я покачал головой и посмотрел на него исподлобья.
— Ну пока, друг. Заплатишь.
Он вышел.
Виски обожгло мне глотку и размыло картинку. Безобразно панические мысли разбежилась, в голове стало гулко и пусто. И только усики бармена напоминали мне о поганой реальности. Я оглянулся, неуверенно встал и дошёл до дальнего конца бара.
— Привет, — непослушные мыщцы лица раскорячили кривую улыбку для неизвестной блондинки. — Я Егор... Какие планы на вечер?

июнь

За забором играют в ладушки: медсестра, полная женщина лет сорока, и пересохший старик, на вид будто уже за сто. Беззубый рот его скорчен в улыбке. Я смотрю, и меня передёргивает боязливая брезгливость. Мне страшно, что когда-то и со мной это произойдёт, пусть в этом и нельзя быть уверенным.
— Пойдём?
— Ты тоже пойдёшь? — я повернулся к Саше.
— Конечно, — она потянулась к дверце.
Мы вышли на дорожку между двух пестреющих клумб. Двухэтажное здание из серого кирпича за ярко-жёлтым забором пугающе напоминает детский сад. Только здесь нет беспокойного гомона тонких голосов, слышны только ласково-твёрдые слова медсестёр. Старики говорят тихо, неразборчиво, как-будто направляют звук вовнутрь и говорят с собой, с кем-то тем живым, кто погребён под этой сморщенной оболочкой.
Нам навстречу вышел пожилой мужчина в белом халате.
— Здравствуйте, вы Егор? — он протянул мне сухую руку. — Михаил Алексеевич, мы с вами говорили по телефону. Я главный врач пансионата.
Есть люди, которые располагают к себе. Они не пытаются понравиться, а если и пытаются, то делают это так искусно, что ты не чуешь подвоха. И если первой задачей главного врача дома престарелых является убедить молодых людей, что отдать сюда своих пожилых родственников — это нормально, это вовсе не предательство, то этот человек явно на своём месте.
— Я хоть и называюсь главный врач, но, по сути, я здесь управляющий, — честно признался наш экскурсовод, проводя нас по коридору. — Мы специализируемся на жильцах с деменцией, а для них главное — это уход и забота. Нет, безусловно, мы проводим и лекарственные курсы, и терапию, но… Никаких новых открытий в этой области уже давно не делалось. Пока все озабочены продолжительностью жизни, а как продлить активность мозга не очень-то известно. Поэтому я в основном слежу, чтобы еда была вкусной и постели чистые. Вы голодны?
Мы зашли в небольшую столовую с двумя рядами столов. Пахнет котлетами. Две необъятные бабушки доедают пюре под присмотром сестры в очках.
— Нет, спасибо.
— Тогда пойдёмте ко мне в кабинет.
Тесная каморка на втором этаже по периметру была обставлена шкафами с толстыми папками. У окна небольшой стол и стулья с обеих его сторон.
— В основном мы занимаемся лечением обычных стариковских болезней: давление, сердце, суставы… У нас для этого есть два дежурных врача, хорошие специалисты. Я и сам у них наблюдаюсь, тоже возраст уже… — он улыбнулся.
— Вы не боитесь… — начал я.
— Сам оказаться здесь без халата? Нет. Всему своё время, каждому человеку отмерено своё. Я тренирую нейронные связи, хожу гулять разной дорогой, держу мозг в тонусе…
Он включил электрический чайник и продолжил.
— Поверьте, это хорошее место для вашей бабушки. Сами знаете, уход за такими стариками дело непростое и выматывает физически, эмоционально. В домах с деменционными больными, как правило, требуется психологическая помощь членам семьи: тяжело понять и принять, что человек странно себя ведёт, не потому что у него характер плохой или настроение, а потому что он болен. Случаются конфликты, у людей портятся взаимоотношения внутри семьи, карьеры рушатся... А здесь человек под хорошим присмотром. Мы никак не ограничиваем посещения. Только… Обычно сами люди со временем реже приезжают. Тяжело видеть, как человек теряет себя, забывает родных. Чаю хотите?
Мы выпили крепкого чая с овсяным печеньем, быстро прошли по комнатам, попрощались и вернулись в машину. Я часто опускал взгляд в пол, мне не хотелось смотреть на доживающих своё время людей. То, что не казалось мне отталкивающим в моей бабушке, здесь рождало во мне брезгливость и желание выйти. Мне было стыдно в этом признаться, и я терпеливо ходил с потупленным взглядом. Это оказалось даже сильнее желания найти причину, по которой нельзя оставлять здесь своего человека. То подспудное желание докопаться до чего-то, увидеть грязь, с которым я сюда ехал. Здесь всё было хорошо. Кроме того, что эти люди медленно умирали. И всё же…
— Я не могу.
— Егор, здесь нормально, ты же всё видел…
— Видел. Но я не могу.
Мы молчали и ждали, кто первый сдастся.
— Саша, не уезжай, пожалуйста.
— Егор…
— Саша, пожалуйста, не оставляй меня одного.
— Ну что меня здесь ждёт? Вижу я каждый день этих пожилых провинциальных актрис! Сперва какая-нибудь Джульетта, потом вереница бессмысленных спектаклей от местных деятелей с загнившими головами, “характерные роли” и лет через сорок звание народной артистки, если крупно повезёт. И всё! Я не хочу, понимаешь, не хочу всего этого… Жизнь дала мне шанс, а ты просишь меня от него отказаться...
— Я не прошу.
— А что это тогда?.. — она посмотрела мне в глаза. — Ладно. Я не хочу, чтобы мы ссорились.
— Я люблю тебя, Саша.
— И я… Ладно. Если ты хочешь, оставайся. Я должна ехать. А ты… Приедешь, когда… Когда сможешь. Пока будем так.
Я усмехнулся.
— Нам почти тридцать, нам надо жениться, детей рожать. А ты нам предлагаешь, как школьникам, отношения на расстоянии?
— А ты со мной обсуждал, что нам надо?
Мы снова замолчали.
— Чего ты хочешь, Егор?
— Я хочу, чтобы всё оставалось как прежде. Чтобы никто не уезжал. Чтобы бабушке не становилось хуже. Чтобы ты была рядом и никуда не уезжала. Всё ведь было хорошо. Я хочу, чтобы всё так и было. Чтобы всё было хорошо…
Предательски подкатываются слёзы. Я глубоко и шумно вдыхаю, чуть подрагивая. Хочется сдержаться. У меня получается.
— Всё будет хорошо, — Саша тянется ко мне и целует. — Поехали.
У меня не получается.
Похоже, это финал.

июль

— Зачем ты это сделал?
Друг недоумённо взглянул на меня. Я так же непонимающе посмотрел на свои руки и виновато улыбнулся. С тех пор как жизнь понесла меня, как детский кораблик в ручье, даже тело не под моим контролем.
— Не знаю...
Ржаные осколки тёмного стекла широко разлетелись после мощного удара. Не хотел этого делать, честное слово. Но последний глоток совпал с эмоциональными словами, которыми всё равно не мог высказать свои боли, и я махнул бутылку в асфальт. Андрей оглянулся. Несколько прохожих посмотрели на нас, но никто не захотел связываться.
— Пошли отсюда,  — он потянул меня за расслабленную руку.
Мы шли по аллее от университета. Справа летали машины, слева темнели еловые ветви, загораживающие собой огни домов. В тёплый вечер лавки собрали аншлаг. Кто-то орал.
— Серьёзно, я всё понимаю… Но я не понимаю!
— Гоша… — Андрей прервал меня. — Ты просто зассал. Боишься что-то менять в своей жизни. Но шутка в том, что всё меняется, всё всегда меняется... Вопрос будешь ли ты сам менять, участвовать в этих изменениях, или будешь просто принимать то, что случается.
— Или буду сопротивляться...
— Сопротивляться чему? Неизлечимой болезни? Мечте своей женщины? Чему, блядь, сопротивляться-то?!
Вопрос повис в уплотнившемся летнем воздухе. Я отмахнулся.
— Кстати, как она?
— Нормально. У неё всегда на полную включены новости, теперь бываю каждый день, поэтому уверен, что буду голосовать за Путина… — я попытался усмехнуться.
— Я про Сашу.
— Уволилась из театра. Пакует вещи. Перестала меня уговаривать.
— А ты?
— Я думаю, что мне нужно остаться. Бабушке будет лучше, если я буду рядом…
Андрей покачал головой.
— Ты же знаешь, что я с отцом через это прошёл… Надо понять, что здесь надеяться не на что. Чем раньше ты это примешь как факт, тем легче тебе будет. Принять трудно, я знаю. Непонятно, сколько лет это будет длиться — год, два или двадцать. В этой ситуации нужно спасать даже не близкого больше, а спасать самих себя, свою семью. Лучше не будет, пойми. Перестань использовать её как предлог не двигаться дальше.
— Ладно, что я буду делать в Москве? Чем мне там заниматься? Я понятия не имею, кому я там нужен, я ничего толком не умею.
— Саше нужен. Ну и придумаешь что-то. Это же Москва, там полно работы.
Мы ещё постояли на перекрёстке, поговорили о неважных вещах. Явно пора было расходиться. Мы дружим с тех времён, когда ещё не помнили себя и мочились в кровати. И вот мы почти тридцатилетние мужики…
— Спасибо тебе. Удачного полёта!
— Давай… Не проеби свою жизнь, Егор.
Андрей развернулся и сутулой походкой пошёл по пешеходному переходу. Зачем-то хотелось окликнуть его, но я не придумал причины. Так и смотрел, пока он не скрылся за углом.
Домой идти не хотелось. В углу начинали копиться коробки и в их присутствии разговор не клеился. Они будто бы всё время нас перебивали…
Я поехал к бабушке, вдруг она не спит. И окно действительно светилось, как старый керосиновый маяк, обозначающий путь молодым капитанам. А в квартире было непривычно тихо, никаких новостей…
— Привет, — я осторожно зашёл.
— Здравствуй, Горушка. До чего ваш дедушка был красивый…
Она держала в руках старые фотографии. Я знал их все, помнил каждое лицо, каждое выражение, взгляд, подпись…
— Я же всё понимаю, Горенька… Не всегда могу сказать, но всё понимаю, — она зажала в руках снимки и смотрела на меня. — Антоша уехал? Он умный мальчик, он своего добъётся. Ты у меня всегда был беспокойный, прямо вот с пелёночек, беспокойный такой... И мать твоя такая же была, несчастная… Горенька ты мой... Антоша уехал, да? Спасибо, если бы не ты, меня бы уже не было. Я не справляюсь… И дед твой уехал. И мать… Антоша уехал, да?.. А у меня вчера день рождения был, тридцать лет...
Она продолжала говорить, постепенно теряя связность речи, в конце остались только отдельные слова. Но я видел в глазах её, я абсолютно отчётливо видел, что она всё понимает, что это она, моя бабушка, которая вырастила и воспитала меня, это она смотрит на меня этими глазами, я не потерял её…
— Давай я уложу тебя спать, пойдём. Завтра утром приеду, сделаю кашу, будем кашей завтракать. И послезавтра приеду. И всегда буду приезжать. Пойдём...

август

Я рассчитал всё так, чтобы приехать точно к самолёту. Последние дни измотали и выжали нас. Слёзы и просьбы сменялись гневом и обвинениями, потом мы снова мирились и просили друг друга о чём-то. Было понятно, что это агония и всё уже решено. Мы опустили руки. В последнюю ночь мы просто лежали рядом с открытыми глазами. Воспоминания уносили меня в самое начало, а потом я снова бился об день сегодняшний. О чём думала Саша... Я не знаю наверняка. Может о прошлом, но может и о будущем.
Я рассчитал всё так, чтобы приехать точно к самолёту. Но рейс задержали. Смотря куда-то в сторону я начал говорить.
— Помнишь, в том году в августе мы выкармливали стрижа?.. Ты возле работы подобрала его, привезла в коробке из-под бумаги и сказала “Егор, нам надо его вырастить”. Это стало очень важным для нас, назвали его Чиж. Стриж Чиж... Мы неделю кормили его опарышами, своими огромными пальцами я раскрывал его маленький клюв, вкладывал еду и гладил по шее, чтобы он глотал. А потом выяснили, что такой едой можно угробить птицу… Мы ездили за сверчками, у нас в морозильнике была стручковая фасоль, вафельные стаканчики и сверчки… Помнишь, как я разделывал ломких от мороза сверчков для него: сперва аккуратно пинцетом, а на третий день уже руками, как семечки чистил… Утром, раньше чем почистить зубы, мы шли проверять стрижа, а он пищал и трепыхался в своей коробке. Он вырос из маленькой и мы нашли ему коробку побольше. Ты готовила нам яйцо-пашот, а я в это время сидел со слипающимися глазами и скармливал ему тушки сверчков. Я очень боялся, что он вырастет, но не сможет летать… Мне не хотелось всю его птичью жизнь быть вынужденным ухаживать за инвалидом, а избавиться от него мне не хватило бы духу. Я не говорил тебе, но постоянно думал об этом...
Мои глаза застилает мутная пелена. Саша смотрит на табло невидящим взглядом.
— Но у нас получилось. У нас всегда всё получалось… Пока мы вместе нам всегда везло, всегда всё получалось… Мы отпустили его на школьном дворе, он суетливо полетел прочь, за ним погналась ворона, в этой погоне они скрылись из виду. Казалось, что он был проворнее большой птицы и должен был улететь от неё. По крайней мере, я убедил тебя в этом… Это был август нашей тревоги, мы справились и отпустили в небо птицу, она улетела. И вот снова август, но теперь улетаешь ты…
Я облизываю губы и чувствую мокрую соль на них.
— Егор, купи билет, прямо сейчас, полетели со мной... Я очень тебя прошу, Егор! Мы не должны сейчас расставаться… Сделай это ради меня.
— Я не могу.
— Егор!
— Саша, нет…
— Егор! — она уже кричала.
— Хватит, Саша… Я не могу, понимаешь?! Это нечестно просить этого у меня. Если я тебе скажу “Саша, останься, очень тебя прошу!”, ты останешься?
Она посмотрела на меня серьёзно.
— Скажи.
Мне никогда сильнее не хотелось совершить ошибку, чем сейчас. Но я сдержался. Я видел, как она не хотела улетать от меня, но хотела лететь в Москву. Я мог одним словом испортить ей жизнь. И паскудно горжусь собой, что я этого не сделал...
— Не надо, Саш… Не надо. Я уже говорил. Теперь поздно. Даже если ты останешься, мы не сможем жить как раньше. Тебя ждёт Москва. Теперь ты должна лететь.
— Прилетай ко мне… в гости…
— Может быть...
Саша заплакала от отчаяния и беспомощности. Она прижалась ко мне и уже ничего не говорила. Объявили посадку. Десять минут до конца. Пять. Мы всё так же сидели. Начали искать по громкой связи. Я поднял её, обнял на прощание, направил в нужную сторону. И она ушла. Оборачиваясь, останавливаясь, нетвёрдым шагом… Но она ушла.
Выйдя из здания, я почувствовал себя потерявшимся псом. Растерянно бреду по парковке, тыкаюсь носом в разные стороны в надежде неизвестно на что. Из-за здания аэровокзала выпорхнул пухлый самолёт. Кажется, будто он унёс всю мою жизнь. Я сел на капот и бессмысленно смотрел на ломаный асфальт.
В машине пахло Сашей. Чуть сладковатый, цитрусовый аромат её духов, мягкий запах кожи, мятный аромат шампуня… Упал лицом в пассажирское сиденье в надежде через обоняние навсегда остаться в счастливом прошлом. Спустя час я смог заставить себя тронуться с места.
Город остался таким же. Я смотрел на Челябинск с лучшей из возможных точек зрения — из салона автомобиля. Широкая разбитая магистраль возвращала меня в центр, по пыльному асфальту, мимо километров убогих серых заборов, мимо мусорных жалких подобий газонов, редких деревьев и замученных жителей. Город, который у меня получалось любить вопреки его жалкому обличию, этот город теперь стал мне противен. Я ненавидел его за то, что остаюсь здесь один.
Но в этом городе был ещё один адрес.
На этаже меня снова встречали дикторы новостей. Я открыл своим ключом и уткнулся в стоящую в коридоре с платком в руках бабушку.
— Ты кто?
— Бабушка… Я твой внук, меня зовут Егор, — я знал, что этот день настанет, но не был готов к этому именно сейчас.
— У меня нет внуков.
— Посмотри на меня. У тебя два внука: Егор и Антон, близнецы. Я Егор...
— Я своих внуков помню, у меня их нет. Антоша уехал, да? — она спросила, но, не дожидаясь ответа, развернулась и ушла в комнату.
Я пошёл следом и встал в дверном проёме. Нельзя закрыть прошлое, если рядом живой человек, вся жизнь которого осталась в прошлом. Или это я про себя?
В телевизоре что-то случилось.
“Мы прерываемся из-за срочного сообщения. В районе аэропорта Домодедово при заходе на посадку потерял управление и упал в трёх километрах от взлётно-посадочной полосы самолёт, выполнявший рейс в Москву из Челябинска. Очевидцы сообщают о возгорании самолёта.”
Пустая грудная клетка. Ноги, не способные удержать. И кровь, много крови в висках. Я сполз на пол, упёрся плечом в косяк и закрыл лицо руками.
— Пусть это будет не со мной, пусть это будет не со мной, пожалуйста!.. Пусть это будет не со мной, пусть это будет не со мной, пусть это будет не со мной, пожалуйста… Пожалуйста...
Больше о том дне я ничего не помню.

сентябрь

Второй раз за месяц похороны моей любимой женщины. Приехал Антон.

октябрь

В моё разбитое окно выпал снег.

ноябрь

Симеиз (рассказ)

0

Он встречается с её широко раскрытыми глазами. Смерть никого не оставляет равнодушным. Но её пугало то, что внутри она не осудила его, а поняла и простила. Она медленно кивнула, закрыла глаза и опустила голову вниз.
И море оставалось спокойным. Ему было всё равно.

1

Дорога сквозь заросшие деревьями склоны шла к морю. Потом, будто опешив от яркого блеска, круто заворачивала и пряталась между гор. И, набравшись там смелости, снова возвращалась к воде, то подбираясь почти вплотную, то наблюдая издалека за синей гладью. Мимо виноградников, плоских белых домиков, пасущихся овец и череды холмов, возвышенностей, скал, под строгим присмотром дальних высот — так асфальт Южнобережного шоссе опускал туристов к воде.
Юра разгонял свой белый Вольво, чувствуя близость пункта назначения. Шея затекла и вцепилась жёсткими спицами в затылок, спина ныла от долгой дороги, ноги на педалях казались чужими. Тупая боль сопровождала каждый поворот головы. И всё равно он оглядывался на знакомые виды. Часто мигал глубоко посаженными карими глазами с краснотой недосыпа на белках.
— Я так хочу в море!
Алиса выдохнула своё желание, чуть сморщив утомлённоё красивое лицо, и снова наклонилась вперёд на переднем сидении. Свободная белая рубашка поверх такой же белой майки и длинные тёмно-каштановые волосы. Загорелые босые ноги в коротких шортах Алиса убрала под себя. Южная красота его девушки то и дело стаскивала Юрин взгляд с дороги.
Маякнул указатель на Гаспру. До Симеиза остаётся несколько ровных километров с уже не скрывающимся морем.
Ольга резко оторвала лицо от обивочной ткани заднего сиденья, оставив себе на краткую память отпечаток на мягкой щеке. Глаза отказывались раскрываться. С усилием поднятая голова резко опустилась обратно под тяжелый аккомпанемент вздоха, переходящего в стон. Рука сгибом локтя опустилась на глазницы.
— Ещё не приехали? — прохрипела откуда-то снизу Оля. — Я обратно полечу на самолёте, с меня хватит этого роуд муви… Алис, дай воды, пожалуйста.
Жадные глотки отпульсировали на её красивой шее. Ольга вытянулась длинными ногами, насколько позволял салон машины, закинула руки за голову и закрыла глаза. Новость о том, что осталось несколько километров до морского забытья упала улыбкой на её лицо.
Сзади посигналили. Юра усмехнулся себе в бороду и принял чуть вправо, приглашая чёрного преследователя на обгон. Догоняющий Форд резко вывалился на встречную полосу и с надрывным рёвом поравнялся. За рулём с улыбкой на широком лице сидел Миша. Он смеялся, что-то оживлённо говорил худому парню, сидевшему рядом, и приветливо махал друзьям своей огромной рукой. Миша понизил передачу и вдавил правую педаль, бросив взгляд на виднеющийся вдалеке поворот. Юра сделал то же самое. Его более лёгкий автомобиль играючи выдерживал темп тяжёлого пикапа. Сделав ещё попытку ускориться и раскрутив двигатель до отсечки, Миша с той же улыбкой крикнул “Сука!”, отпустил педаль и нырнул обратно в полосу прямо перед поворотом.
— Юра, что ты делаешь?! — раздражённо крикнула Алиса.
— Прости, — сказал Юра и положил горячую кисть ей на колено. Она откинула его руку и отвернулась к окну.
Кирилл не в первый раз за поездку вцепился взмокшей ладонью в край сиденья. Агрессивное вождение стокиллограмового владельца пикапа снова вжало единственного пассажира в кресло. Худой, длинноволосый, с резкими скулами, безбородый — на фоне двух бородатых друзей он выглядел мальчиком.
В Мишином пикапе не было ремней безопасности. Он никогда не пристёгивался, бравировал своим бесстрашием и высмеивал стянутых ремнями, называя их “переживающими”. Но была тривиальная причина, в которой он бы никогда не признался: ремни слишком туго пережимали его массивное тело. Он был сложен как тяжелоатлет, бросивший тренировки: много мышц, много жира, много человека.
Шоссе раздваивалось рогаткой выбора: дальше петлять с видом на море или, наконец, спуститься вниз к берегу. Левый поворотник Вольво радостно отмигал новость о прибытии в нужный посёлок. Короткое Симеизское шоссе довело чёрно-белую автомобильную пару до сердца населённого пункта, по пути превратившись сперва в Советскую, а потом в улицу Ленина. Дальше к горе Кошка она станет улицей Голубой, потом снова Советской и через несколько километров вольётся обратно в поток большого вдольбережного шоссе. Но в центре, по незыблемой традиции ушедшего века, ключевая улица может быть только Ленина.
Начало августа заливало местность туристами.
— Приехали! — криком спортсмена, забившего важный мяч в концовке игры, Юра хлопнул дверью машины, припаркованной у входа в магазин. Здесь автомобильная дорога огибается петлёй вдоль выстроенных под старину свежих домов, эту петлю коротким путём соединяет пешеходная аллея с рядами огромных кипарисов и клумбами цветов. Двести метров ухоженности, благоденствия и порядка. В центре аллеи через претенциозные колонны спуск в парк. — Добро пожаловать! Прямо и налево парк, через него пляж и выход на скалу Дива. Мы проедем километр дальше до смотровой под Кошкой, там оставим машины и спустимся ниже к морю, там есть места, где можно классно встать лагерем: скалы, море, солнце…
На другой стороне дороги на жёстких подвесах в металлической раме было установлено автомобильное кресло. Конструкция напоминала качели. Внутри лежали массивные очки, больше похожие на шлем. Молодой кавказский парень с характерным сладким акцентом кричал “Пааааайдёмте кататься на виртуальной реальности! Паааааайдёмте кататься на виртуальной реальности! Паааайдёмте, девушка, кататься на виртуальной реальности!”. Аттракцион простаивал. Настоящая реальность полностью устраивала туристов.
Четверо переморенных дорогой, но довольных прибытием ребят сели на скамейку в начале аллеи. Миша зашёл в магазин и разбежался глазами по полкам.
— Вина! Требуют наши сердца! — Миша вышел с большим пакетом продуктов и коробкой вина под мышкой. — Олька, белое или красное?
— Миш, ты же за рулём.
— Да бля, ну хорош, думаешь я с вина не смогу вести…А вообще, Кирич, справишься километр проехать? Ты после экзамена за руль-то садился?
— Ну так, справлюсь, — Кирилл скрыл неуверенность за глотком воды. Полгода после экзамена, который он сдал с пятого раза, он не водил.
— Вот и заебись! — Миша вытащил из кармана штопор и ловко вскрыл две бутылки. — За шикарную неделю, которая ждёт нас впереди, синее море и море вина! И за красивых женщин, что с нами, конечно!
Он затяжно выпил из горла, опытно раскрывая глотку навстречу красному потоку. Половина бутылки скрылась в его огромном желудке. Лицо над тёмной бородой раскраснелось, расщелины глаз сузились, он откинулся на скамейке и растёкся счастливым котом.
Миша с новой бутылкой устроился на заднем сиденье Вольво рядом с Ольгой, Кирилл влез за руль его машины. Нервно настроил зеркала. Проверил наличие рычага переключения передач. Сжал руль. Проверил рычаг. Заглянул под руль на педали. Облизнул губы. Снова проверил рычаг.
— Волнуешься? — Алиса всунулась в окно справа.
— Ничуть…
— Хочешь, я поеду с тобой? — И не дожидаясь ответа села рядом.
Привыкшая к занудному “а пристегнуться?” от Юры, она рефлекторно потянулась к месту крепления ремней, хоть и знала, что их в этой машине нет. Нащупала пустоту, улыбнулась, Кирилл нервно ответил тем же.
— Ну что, жених, когда? Волнуешься? — спросил Миша по дороге.
— Сегодня. Я норм, — ответил Юра.
— Молодец, что решился. Покажи кольцо! — Оля взяла коробочку, открыла и покрутила её. — Красивое…
— Хочешь такое же?
— Нет, меня в браке пугает статистика разводов.
— Ну, пошлина всего 350 рублей…  — усмехнулся Миша. — Я тебе как опытный говорю. Юр, ты не торопишься?.. Или не опаздываешь?..
— Она скажет “да”? — спросила Оля, возвращая кольцо. — Вы что-то напряжённые последнее время.
— Я уверен, — Юра выдал желаемое за действительное.
Пять изгибов дороги и они в нужном месте. Небольшая парковочная площадка, сверху крутой подъём на гору Кошка, снизу склон перепадами и большими скалами опускается к морю. За высоким бордюром заросли можжевельника плотно закрывают сухую каменистую почву, уходя вниз зелёным полотном. В точках разрыва прорываются огромные валуны. На этом пути к морю, в укромных местах запрятаны несколько палаток дикарей. Вниз уходит тропинка. На ближайшей скале краской выведено “голый пляж”.
— Голый пляж? Так, девчонки, раздеваемся! — Миша стянул с себя футболку, обнажив большое волосатое тело.
— Это необязательно, — Юра улыбнулся. — Тебе особенно. Но если ты боишься встретить голого мужика, то лучше вернись в посёлок, здесь они водятся. Спустимся другой тропой правее, там отличное место, если оно не занято — будет круто. В любом случае, нам к морю.
Ветер запаха солёной воды трепал волосы. Облизываешь губы и чувствуешь солнце на вкус. Ольга прогуливалась вдоль дороги, щурясь на разискрившееся море. Она вдруг почувствовала то, за чем она сюда ехала — лёгкость. И свободу от собственных навязчивых мыслей. Оля шла неспешной походкой, растягивала шаг и неслышно напевала Налича. Ветер в голове развевал её платье.
Кирилл, воодушевлённый собственным успехом на горном серпантине, оставался сидеть в машине, держа одну руку на руле. В тёмных очках с белой оправой, со взлохмоченной копной волос, он чувствовал себя героем калифорнийского фильма. Наконец, он вышел к ребятам, пафосным жестом захлопнув дверь, сделал несколько медленных шагов к спуску.
— Кирюша, блядь, ручник! — Миша подскочил. — Юрец, держи её!
Молодой парень опешил, растерянно дёрнулся, спесь слетела с него и потерялась в южной пыли. Он рванулся к двери, в спешке закопошился с ручкой. Миша сделал два быстрых шага к машине и резко остановился, когда Кирилл влетел внутрь.
— Я включил ручник! — обиженно сказал высунувшийся водитель.
Миша смеялся, дрожа мясистым телом.
— А нехуй выёбываться, плэйбой! Включил он, блядь… Это микроволновка что ли, включать? Ты б себя видел… Ссыканул? Давай доставать монатки.
Юра впрыгнул на полуметровый бордюр и раскинул руки.
— Ребята! Смотрите, как здесь красиво! Поднимите головы! — он прокрутился вокруг себя, обводя руками пейзаж. — Круто, что мы здесь! Я когда-то был здесь один, грустил вот на этом берегу и мне было тошно от одиночества. Знал бы, что вернусь сюда с друзьями и счастливый, не грустил бы… Я счастлив!.. Какое море!
Алиса отвернулась и смотрела на горы.

2

В новогоднюю ночь Юра повесился.
Затухающий ажиотаж вечера тридцать первого застал его в умиротворённом шаге среди полок. Он взял копчёную красную рыбу, хлеб, мандарины, конфеты и бутылку пепси. Облегчать жизнь патологоанатома не входило в его планы. Хотя мысль об этом скользнула в сознании. Рука зависла над бутылкой шампанского и одёрнулась.
Дома Юра выгладил белую рубашку. Положил её на тумбочку вместе с брюками. Рядом поставил два раза надетые дорогие ботинки. На всякий случай оставил открытым шкаф, в котором висели два пиджака и один галстук. Мама наверняка захочет проводить его нарядным. Она всегда сетовала, что он редко носил рубашки.
На рабочем столе ноутбука остался один файл с нескромным названием “Что делать”. В нём Юра подробно расписал, как поступить с его скромным наследием и незавершёнными делами. Не зная, кто именно захочет в этом копаться, он писал своему невольному приказчику то в мужском роде, то в женском, то и вовсе во множественном числе. Верёвка повисла в ожидании на толстой металлической скобе в бетонном перекрытии потолка.
Размытая записка с общими фразами. Простите, прощайте, было весело. Никакой конкретики, чтобы не оставлять живых в незавершённом диалоге с мёртвым. И конец: “В двух словах: не получилось.”
Юра закончил нехитрый ужин, собрал мусор в пакет и в последний раз пошёл на улицу. Час до нового года. Дошёл до мусорки, бросил свои отходы в бак, оглянулся и шумно выдохнул. Пытаясь за что-то зацепиться взглядом, он беспомощно дважды обернулся кругом. Вышел на детскую площадку и тяжело уселся на качели.
Он слабо раскачивался и думал о тех, кто будет спрашивать — “почему?”. Какой ответ их устроит? Просто силы кончились. А жизнь требовала больше сил, всё больше и больше. Поэтому вопрос, который больше волновал Юру — “зачем?”.
В японской философии есть слово “икигай”. То, что заставляет тебя вставать по утрам, твой смысл жизни. Что даёт тебе страсть, силы, энергию, ради чего вся эта жизнь. Юра просыпался утром ради того, чтобы вечером снова уснуть. В день, когда он это осознал, в корзине его вечерних покупок оказались пять метров толстого шнура.
На качелях быстро меняются горизонты.
В детстве было такое развлечение: сгрести перед качелями огромную кучу опавшей листвы со всего двора и катапультироваться в неё, раскачавшись как можно сильнее. Важно было выгадать лучший момент для прыжка. Не слишком рано, чтобы не получился вялый и плоский полёт, но и не слишком поздно, чтобы не взлететь вертикально вверх и не опуститься ровно под качель. Позже школьники узнают, что они высчитывали нужное направление кинетической энергии, но пока они просто ловят момент.
Маленький Юра тогда сильно раскачивался, на вершине схватывая утренние солнечные лучи, раздробленные ветками деревьев. В осенней прохладе утра приятно почувствовать солнце, которое удавалось достать половиной лица. Ожидающие своей очереди приятели криками торопили его с прыжком. Он хотел подняться выше и полностью окунуться в тепло. Раскачался, что было сил, и рискнул, спрыгнув с качели в момент наивысшего подъёма. Почуствовал солнечный жар на лице, на сгибах локтей, на голых коленках, свет ослепил его, Юра закрыл глаза и отдался полёту, чувствуя свободу и, наверное, счастье.
Фатальная ошибка в расчётах бросила Юру с высоты трёх метров прямо под металлическую раму. Лиственная посадочная полоса оказалась на пару метров впереди. Голова ещё не успела осознать падение, а её уже сзади догнало тяжёлое сидение. Внутри глухо стукнуло и загудело, Юра опрокинулся вперёд, распластавшись на животе и рефлекторно схватившись за место удара. Пацаны рядом сперва засмеялись чужой неловкости, но быстро краснеющая от яркой крови рука их заткнула. Кто-то побежал за его мамой…
Юра хорошо усвоил урок. Чувствуя, как под рукой влажно пульсирует затылок, теперь он боялся поднять голову и даже взглянуть на пролетающих журавлей. Всю жизнь он мёртвой хваткой удерживал своих синиц и не хотел рисковать и бороться.
Руки вмёрзли в железо качели.
Десять минут до боя курантов. Юра сидит на полу комнаты, облокотился на стену и ждёт в мраморе безразличия. Почему-то ломит левый безымянный палец — говорят, что это предвестник инсульта. Значит сегодня не такой уж важный момент: чуть раньше, чуть позже…
Голова входит в высоко натянутую петлю. Хлипкая табуретка под ногами скрипит последним оплотом жизни. Казалось, что глаза всех близких, друзей, родителей и женщин, которых он любил, все они сейчас смотрят на него, не зная об этом. В эту минуту он наконец почувствовал, что он не один. В центре незримой толпы, под перестрелом неравнодушных взглядов, с крепким шнуром на шее жизнь стала для него ощутимее и ярче, чем была все его двадцать семь лет.
Салюты дали залп. Мощным точком Юра вытолкнул опору вперёд и повис, сдавленно выдохнув в момент, когда верёвка стянула шею. Кислородное голодание наступает буквально за несколько секунд, но выдержать его можно дольше, чем кажется. Кровь приливает в голову, глаза просятся выйти. Страх судорогой дёргает руки и ноги, из рта бьётся слюна в попытках кашля.
Жизнь так часто зависит от профессионализма незнакомых людей. Убить нас может проектировщик здания, вместо пары сопромата трахавший однокурсницу, не закрепивший строительные леса рабочий или уснувший водитель автобуса. Плохой сварщик спас Юре жизнь. Недостаточная температура сварки создала видимый шов, за тонкой кромкой которого металлическая петля осталась неприваренной к основанию. От тяжёлого дрыгающегося тела шов треснул и отпустил Юру на пол.
И как бы ты ни хотел умереть, если тебе даётся шанс выжить, ты схватишься за него. Даже Мартин Иден не смог утопиться с первого раза, тело выталкивало его к жизни, а он был очень целеустремлённым человеком. Юра схватился за петлю и паническими движениями вытянул душащую верёвку обратно. Потом он лихорадочно дышал, перекатываясь по полу то на бок, то на живот, то на спину.
Первой мыслью было окончить задуманное. Но когда он посмотрел на конец белой верёвки, переливающейся в свете фейрверков, ему стало смешно. Надрывистый нервный смех соединялся с хлопками салютов. Юра долго смеялся, стоя на коленях, а потом его стошнило на паркет. И разом почувствовал себя пустым. Не вытерев губ, он залез на кровать и уснул крепким сном.
Утром первого января Юра проснулся горячий и мокрый от пота. Жар не отпускал его до рождества. А через несколько дней Миша познакомил его с Алисой.
Юра в шутку называл её Икигай.

3

// На бескрайнем морском просторе
Светят звёздами маяки
С тихой песней мы уходим в море
Подпевай, друзья-моряки. //
— Ла-ла-ла-ла, ла-ла-ла-ла-ла-ла… — в три мужских голоса громко подхвачен напев.
На ближнем к берегу камне сидит Оля с гитарой, а пальцы танцуют на струнах. Толстовка коротким, как южная ночь, платьем обнажает ноги. Они появляются из-под зелёного хлопка и уходят белыми лучами в темноту. Светлые, чуть рыжие волосы скинуты в небрежный пучок на затылке, несколько прядей непослушно опускаются по лбу. Иногда девушка резко дёргает головой, смахивая своевольные части длинного каре с лица.
В темноте августовской ночи гуляет бутылка вина. Она начинает путешествие через штопор в руках Юры и его губы-нитки между усами и бородой. Выпив, он отдаёт бутылку Алисе, через два глотка бутылка опускается до Миши и, сильно потеряв в весе, приходит в объятья Кирилла. Тот цедит сухое мелкими глотками и ждёт паузу в песне, чтобы доставить её Оле. Но та обрывается на полстрочке, опрокидывает бутылку и через паузу продолжает петь точно с того места, где остановилась. Стекло возвращается в первые руки, делает ещё круг и просит замену на новые ноль-семь.
// Ты сегодня всю ночь гадала,
Милая, с кем же будешь ты?
Карты по полу раскидала,
Ты в щепки разбила мои мечты. //
Алиса сидит на самодельных качелях. Юра нашёл глаженный дождём и ветром кусок упавшего дерева, подвязал его верёвками с двух концов и закрепил на раскидистой ветке, укрывающей их лагерь. Девушка неспешно качалась, как на волнах шепчущегося рядом моря, прикрывала глаза. Цветное платье и блаженность хиппи.
Тёмное небо щедро обрызгано звёздами.
Кирилл скармливает хрупкому пламени мелкие сухие ветки. Огонь борется со слабым ветром, взлетает и гаснет нервными всполохами. Оля оставляет гитару и садится к костру.
— Юр, а чего мы сюда приехали? — она задала этот вопрос как из пустоты.
— Здесь хорошо, — он пожал плечами. — Пить вино, загорать, купаться. Тебе не нравится?
— Почему, тут классно… Впрочем, это только первый вечер. Может завтра я соберу вещи. Просто ты нас как в Мекку вёз.
Ночь растрескивается цикадами, заворачивается в уверенный шум волн.
— Кошка — это гора прямо над нами. Если посмотреть с определённого ракурса, то силуэт похож на изгибающуюся кошку. Но, честно, ни хрена не похоже, — Он глотнул вина и продолжил, глядя на костёр. — Легенда есть. Жил-был разбойник: убийца, насильник и просто нехороший человек. В какой-то момент, вырезав очередную деревню, он всё осознал, раскаялся и ушёл жить в пещеру в этой горе. Праведно, отшельнично, как положено стал жить. Местные жители не знали его прошлое, а со временем и вовсе стали думать о нём как о праведнике: живёт скромно, питается ягодами, молится беспрестанно, та-та-та... Как монах, в общем. Так и стали его называть. Ходили к нему за советом и так далее. Через время он и сам стал забывать своё прошлое, поверил в то, что стал святым. На это обозлились злые духи. Сперва обернулись кошкой, которая приходила к нему и грелась на коленях у костра, намурлыкивая ему картины из прошлой жизни. Он пришёл в ярость, хотел сломать кошке хребет, но удержался и просто вышвырнул её из пещеры. Тогда духи решили по-другому его соблазнить. Монах пошёл с неводом на море и вытащил вместо рыбы прекрасную голую девушку. Дива, сказал он, когда она качая бёдрами шла к нему, а потом поцеловала в губы. В нём проснулась былая страсть к женщинам, он хотел её схватить и трахнуть. Но тут, как это обычно бывает, пришёл бог. И превратил всех в камень: духов в виде кошки и дивы, и самого монаха. В общем, кошка — это гора, Дива — это скала, отсюда не видно, но мы её сверху видели, завтра сходим, там есть лестница на вершину. А Монах — раньше перед Дивой была одинокая скала, похожая на силуэт монаха, в тридцать первом году её разрушило штормом. В контексте легенды это вроде как окончательная кара. А Симеиз… место очищения и обнуления, что ли… Главное, не поддаться на провокации.
Море спелось с тишиной. Неспешный рассказ увёл слушателей в себя и следующие десять минут все молчали. Вино продолжало свой путь.
— Хочу купаться, — Оля решительно встала.
— Я вдруг тоже захотел! — резко вскочил Миша и стал искать полотенце.
— Нет, я хочу купаться голой, ночью…
— Сейчас мне ещё больше захотелось пойти с тобой… — Миша обаятельно улыбнулся пьяными губами.
— Алиса, пойдёшь?
Девушка кивнула и спрыгнула с качели. Миша обескуражено, но смиренно опуcтился обратно на землю, разбавил досаду тремя глотками и отдал бутылку следующему. Две дивы уходят к морю. Взгляды парней провожают голые плечи, ровные спины и, главное, плавно движущиеся округлые задницы. Трёхсекундные центры вселенной.
Миша цокнул и снова поднялся, продолжая смотреть в темноту той стороны, куда ушли девушки. Юра достал пачку табака и начал скручивать папиросу.
— Отъебись от неё, — он посмотрел на Мишу из-под круглого козырька бейсболки.
— Чё?.. — Миша опешил от неожиданности.
— Оставь её в покое, — мягко сказал Юра. — Она сейчас не в том состоянии, сам знаешь.
— В каком смысле?.. Ты чё меня осаживаешь, тебе какое дело вообще?!
— Что значит какое дело? Я её друг. Ты, кстати, тоже. Она только в себя пришла…
— Ты чё, Юра? Друг... мы бы тогда поехали и отхуярили того мудака!
— И что? Он бы её полюбил тогда?.. — Юра щёлкнул зажигалкой и зажёг папиросу. — Тебе трахнуть некого? Завтра в посёлок пройдись, там туристок полно...
Кирилл уткнулся в костёр, не пытаясь вклиниться в перепалку старших товарищей.
— Слушай, ты… — Миша не мог стоять на месте и резко ходил туда-сюда. — Хули ты строишь из себя мудреца?! Нахер ты это делаешь? Ты Оле ещё что-то сказал? Типа не обращай на него внимания или чё? Какое твоё дело, а? Со своей бабой разберись, а потом мне указывай, куда лезть…
Миша резко вырвал бутылку из рук друга. Юра встал.
— Что ты имеешь ввиду? Что значит со своей разберись?..
Повисла пауза, тяжёлая и тихая, как кит на дне океана.
— Ничего.
— Ребят, хорош! — Кирилл наконец решился прекратить этот резко вышедшую за рамки перепалку. — Мы просто устали все в дороге, сегодня выспимся и начнём отдыхать, без нервов. Я за два дня дороги так запарился. Может мяса ещё пожарим?..
— Кирюша, завали, а… — Миша развернулся и сел на дальний камень, где чуть раньше пела Оля. Бутылка пустела быстрее полёта звезды.
Под кепкой в тёмных глазах отплясывал огонь костра. Хмурые брови сошлись в середине. Двадцать минут взаимомолчания.
— Кирич, сходишь до тачки? Там пак воды в багажнике, чтобы утром не бегать…  — Кирилл взял ключи и, взглянув на ребят, ушёл. Юра повернулся в сторону моря. — Ты мне ничего не хочешь сказать?
— Юра… отъебись от меня, — Миша зло пародировал друга.
— Миш, слушай, ты…
Женский смех сорвал его на выдохе. Девушки вернулись счастливые, как русалки обретшие ноги. Мокрые, они стали ещё более телесными. Или это вино…
— Ребятки-котятки, я спать, — Оля зевнула в длиннопалую ладонь.
Миша подошёл ближе.
— Уже? Может ещё одну песню?
— Больше не могу… Ещё неделя песен. А на Юркином тридцатчике обещаю здесь петь как заведённая до утра. Ещё и танцевать! Всё, спокойной ночи.
Она скрылась в своей палатке, улыбнувшись на прощание.
Миша откинул голову назад, потом склонился к коленям, что-то буркнул себе под нос и без слов ушёл. Алиса села напротив Юры, по другую сторону костра. Они молча смотрели друг на друга. Лица, сперва ярко освещённые, постепенно тускнели, только глаза продолжали блестеть. Её голубые, словно украденные капли полуденного моря, и его почти чёрные, трудом добытые шахтёрские угли. Двое молчат. Он хочет сказать. Она хочет сказать. Они молча смотрят, как лица, которые они каждое утро видят перед собой темнеют, исчезают восковой маской. Новая ветка зажигает и возвращает их друг другу. И они снова говорят глазами.
— Алиса, выходи за меня… — он достаёт из кармана коробочку, раскрывает её, свет огня заиграл на кольце.
— Ого…
Алиса отводит взгляд и оглядывается по сторонам. Потом долго смотрит на кольцо.
— Такие дела…
— Я могу не отвечать прямо сейчас?.. Это очень серьёзно, а я очень устала, чтобы сейчас принимать решения на всю жизнь. Это не “нет”... Просто я хочу подумать, ладно? Это нормально?
— Да, конечно, норм… — Юра спрятал кольцо обратно.
Они снова молчат и смотрят друг на друга. Ему сказать больше нечего. Слышно, как сверху спускается человек.
— Слушай, там нет воды… — Кирилл рассеянно разводит руками.
— Да, забыл, я уже принёс.
Кирилл неловко подсел к огню и добавил веток. Хотелось выпить вина. Около костра чувствовал немое напряжение, но это его не касалось. Он нашёл новую бутылку, лёг спиной на крайний пологий камень и поплыл в скопления звёзд, галактик, комет…
— Пошли спать, — тихо сказал Юра.
— Я не хочу, — такой же тихий ответ.
Они молчали около минуты.
Глаза не уходили от глаз. Юра поднялся и запрокинул голову. Звёзды падали.
— Я пойду. Приходи.
Поцелуй в незаметноответные губы.
Ушёл.
Она смотрела вслед и, кажется, по щеке пробежала слеза.
— Кирилл, дай вина, пожалуйста...

4

Ольга скрипом качелей отсчитывает секунды, минуты, час.
Безликие новостройки расступились пустынным двором. Поздно и почти никого не встретить: жители вернулись домой, погуляли с детьми и собаками, листают ленты социальных сетей и скоро уснут. Словно стрелок закрывает мишени, так время гасит жёлтые окна. Шестой этаж дома напротив полностью тёмный. В крайнем правом окне Оля должна была готовить пасту с креветками в сливочном соусе. Сейчас почти полночь.
Во двор влетает красный хэтчбек. Из него вываливаются, смеясь, двое незнакомцев — темноволосый щетинистый парень и девушка из шведских путеводителей. Он придерживает ей дверь, она целует его в резвом объятии. Не прекращая целоваться, они затекают в подъезд. Через пару минут ненадолго зажжётся окно на пятом этаже, ботинки будут сняты, всё остальное спадёт в темноте.
Оля на узком сидении детской качели мысленно разделывает креветки. Одну за одной вытаскивает из общей кучи, отламывает усатую голову и хвост, стягивает жёсткий панцирь, вытягивает черный кишечник и складывает в ёмкость с чищенными ракообразными. И следующую: голова, хвост, панцирь, кишечник. Следующая: голова, хвост… Руки измазаны соком животных. Она старается не думать.
Что это значит — стараюсь не думать об этом? Не признание ли это того, что не думать ты не можешь и искусственно вживляешь свою голову то, что должно вытолкнуть больные переживания. Должно, но не может, а значит уплотняет мысленный ряд, который превращается в лихорадочный калейдоскоп хаотичного бреда. Стараюсь не думать. Стараюсь думать хоть о чём-то кроме.
Утихло жестокое вторжение счастливых людей. Растерянным взглядом девушка оглядывает детскую площадку, не понимая, как она здесь оказалось, в этом чужом дворе, в этом униженном брошенном положении. Походка не строится, чуть изгибая путь она доходит до края двора, оборачивается на знакомые окна, раздавливает глубоким вдохом истоки слёз и пешком уходит прочь дорогой, по которой два часа назад приехала рядом с мужчиной.
В жёлтой советской авоське на заднем сиденье прижимались друг к другу креветки, авокадо и пакет разноцетных конфет. В пакете пальцем проделана дырка, похищенный миндальный грильяж прячется у Оли за щекой, не мешая ей улыбаться.
— А ты макароны хочешь длинные или бантики?
Через мгновение после звука натягивающегося ручника закричал его телефон. Короткий разговор с длинными паузами на слышимой стороне. От брошенного быстрого взгляда в её сторону Ольге стало тревожно. “Хочешь, я приеду?”. “Я около дома, минут через двадцать буду”. Он положил трубку, снова посмотрел на спутницу, отвернулся и начал говорить куда-то в приборную панель.
— Наташа звонила… Они что-то с Денисом поругались сильно… Она попросила меня приехать, — Он соврал, даже не заметив, насколько это резало слух после “Хочешь, я приеду?”. — Я недолго постараюсь, час-полтора. Успокою её и отвезу к мужу…
Повисла обоюдно неловкая пауза.
Оля не была лично знакома с супружеской парой его друзей. Как и с другими его друзьями, которые все вместе были большой дружной компанией, в которой была и его бывшая девушка. Девушка, которая бросила его больше года назад за три дня до нового года и которую он всё ещё любил. И боль от потери которой он заклеивал Олей как лейкопластырем гнойную рану. Спустя год лечения пластырь был грязный, потёртый, испачканный кровью, но всё ещё крепко держался.
Они начинали общаться в режиме “потусить” и “никто не узнает”, весело проведя весну и лето, в какой-то момент стали практически жить вместе. Желая забыться, они так отчаянно бросились друг в друга, что это стало похоже на счастье. Осенью пришла грусть, превратившаяся в свинцовую зимнюю апатию, которая не окончилась с новой весной. Придумывая множество причин, он так и не познакомил её ни с друзьями, ни с родителями, ограничив их мир его квартирой, салоном машины и длинным ангаром продуктового супермаркета. Первое время это мало волновало Олю, пока она не поняла истинную причину. Тогда она стала раздражительной, нервной, злой. И всё покатилось. А истинная причина была простая: она оказалась для него не тем человеком, ради которого можно признать перед друзьями, которые спасали в первые чёрные недели расставания, перед переживающими родителями, а главное — перед той, кого любишь, что ты начал новую жизнь. Просто не тем человеком, просто буфером между прошлым и будущим.
Висит обоюдно неловкая пауза. Он не возьмёт её с собой, он не хочет пускать её одну в квартиру полную артефактами прошлого, да и она не хочет оставаться там в одиночестве.
— Я погуляю пока…
— Точно? Нормально?.. — скрывая облегчение, он делает заботливое выражение лица.
— Нормально. Это нормально.
Это не нормально. Это ужасно, больно и унизительно. Как собака, которой сказали “место!”. А знать своё место всегда так больно. Смотря на выворачивающие из двора стоп-сигналы, Оля ненавидила его, себя, его друзей, его бывшую девушку, а главное — свою родившуюся на ровном месте любовь. Откуда?..
Скрипучие качели обняли её и тихо заплакали.
Как далеко ты можешь зайти? Это главный вопрос, на который нужно ответить. Как далеко ты можешь зайти в своей ненависти, в своей любви, в своём равнодушии? Сколько шагов ты можешь сделать навстречу человеку, который не движется, а к тому же стоит спиной и смотрит в другую сторону? Или сколько лет ты будешь ненавидеть того, кто с тобой всё это сделал? Сколько безразличия ты можешь вылить на человека? Кажется жизнь — это и есть поиск своих личных границ.
По узкому тротуару вдоль оживлённой дороги в сторону своего дома. Оля шла, сперва сомнамбулически вялая, но чем дальше уходила, тем сильнее сжимала челюсти. Пальцы загибались на случаи, когда в этих отношениях, которые они так ни разу и не назвали отношениями, она чувствовала себя ненужной. Пальцы пошли по второму кругу как лошади в цирке, в котором она оказалась. Самое время подписывать петицию против эксплуатации животных.
Спустя два часа был входящий телефонный звонок. Тяжёлый разговор с повторением старых мыслей и слов. Кто мы друг другу, когда расширится наш мир, что мы хотим друг от друга и что мы готовы отдать… Все эти вопросы, которые люди задают, когда зашли в тупик. Потом был его большой монолог про то, как ему плохо, как он ничего не понимает, что ему нужно время разобраться, что она ему нравится, но он не готов переходить на новый уровень отношений, что он хочет сделать её счастливой и прочие расхожие беспомощные выражения.
Каждому слову Оля верила и сочувствовала, каждое слово накрывало её волной эмпатической боли, на каждое слово хотелось высказать утешение и понимание. Однако была последняя фраза — “иногда меня переклинивает, я отталкиваю тебя и ничего не могу с этим сделать”. Так оно и будет, перевела для себя Оля, я не хочу прилагать усилия и менять это.
Так оно и будет.
Струна внутри вытянулась на предельность и низко разорвалась резким звоном. Ольга нашла свою границу. Внутри осталось тихое эхо от быстро оставшегося позади мира.
— Я так больше не могу. Прощай. — она прерывает разговор и смотрит в чёрный экран телефона на вытянутой руке.
В этой позе она провела следующий месяц. В бесконечном ожидании, проверяя, когда он был онлайн, строя из этого бесполезные догадки. Не веря в то, что он вот так просто её отпустит. А он отпустил и тем самым напоследок дал ещё раз понять, насколько ненужной она была. Больше в их истории ничего уже не случилось.
Когда стало ясно, что это финал, Оля запила. Будучи раньше абсолютно равнодушной к алкоголю, она запила так, как это делают пропойцы, безрассудно, со страшной женской отчаянностью. Сперва был какой-то поиск весёлости в барах, коктейли, танцующие люди и возвращения домой ранним утром. Потом те же бары, но уже без желания создавать видимость лёгкости, крепкие шоты и случайные люди. Дальше вечера, когда Юра или Миша забирали её в коматозном состоянии из сомнительных мест. Обблёванные сиденья их машин. Она начала опохмеляться. Испуганные друзья проводили с ней вечера по очереди, пытались не давать ей пить, но ничего не могли сделать — человека, который твёрдо намерен выпить, ничто не способно остановить.
Ещё через месяц Оля проснулась и не почувствовала ничего. Ни боли, ни желания выпить, ни желания что-либо делать. Мысли о случившемся не ушли, но стали будто не про неё. Неделю она пролежала дома, а после вернулась к обычной жизни, делая вид, что всё в порядке. Вернее сама не понимая, делает ли она вид или действительно всё в порядке.
В это время Юра стал уговаривать ребят на дикий отдых в Симеизе.
Олю уговаривать было не нужно.

5

Яркое свежевернувшееся солнце.
Утро кладётся на огромные валуны, серые и ровные как рассыпавшиеся куски порезанной халвы, они скатились с горы и стали затаившимся побережьем. Отгородившись скалой от большого туристского мира, небольшой залив живёт диким углом в полукилометре от цивилизации. Если, конечно, таковой можно назвать постсоветский курорт.
Кирилл стоит у моря. Вода штильно молчит, расчищая тишиной место для живости свежих образов в его голове. Руки помнят изученные части её тела, мягкость рук и упругость бёдер, хрупкие косточки ключиц, ровную горячую спину, густые, как потоки тёмной речной воды, волосы. Улыбка с расщелинной между передними зубами, живая улыбка вместе с блеском её больших голубых глаз. И запах, который ещё остался на коже, чёртов запах чужой и желанной женщины...
До рассвета, когда Алиса ушла к своему мужчине, он остался сидеть у остатков костра. Угли запрятались в толстом слое серого пепла, скрытно давали жар, а потом незаметно умирали. Несколько шагов в сторону своей палатки, три секунды пути, в которые легко понять, что сейчас не уснуть. Снова к костру изучать ландшафт вчерашнего вечера: пустые винные бутылки, грязные шампуры, остатки соуса, грязно размазанного по тарелке, аутентичный крымский букетик, лежащий на плоском камне перед костровищем.
Из зелёной палатки, недавно скрывшей в себе сосредоточение мыслей Кирилла, донеслись неясные звуки. Или это ему показалось?.. Он замер и прислушался. Было тихо. Он отплыл в своё море волнующих мыслей, но звук скрытой жизни снова затащил его обратно в реальность. Глаза уже было не оторвать, внимание не отвлечь. Слух весь был там — на той самой палатке. Казалось, что даже осязание, обоняние и вкус предлагали бесполезную сейчас помощь главным органам чувств, чтобы понять — что там происходит. Воображение рисовало, как в десяти метрах, за тонкой тканью тента, по праву и по любви, Юра трахал Алису. Девушку, которая ещё час назад своим телом прижималась к Кириллу, а сейчас облепила его сознание. Но трезвый слух докладывал — ничего. Тишина… Не желая насиловать собственный мозг, тряхнув косматой головой, Кирилл развернулся и ушёл к морю.
Ревность всегда на полшага опережает любовь. Ещё не успев разорваться огромным чувством, когда спичка только проходит по коробку и вылетают только теряющиеся искры, когда ещё не вспыхнуло пламя — мы уже готовы почувствовать колкость ревности. И потом, на излёте романа, она уходит первой. Не стоит переживать за отношения, из которых ушла любовь — их либо уже не спасти, либо не нужно спасать. Бойтесь, когда ушла ревность — сейчас начнётся агония.
Вода успокоила юношу, и они вместе встретили рассвет.
Под первое солнце на берег вышли трое мужчин в узких плавках, с перекинутыми на шее полотенцами, стояли, переминаясь, на краю большого камня у кромки воды. На вид чуть старше тридцати, бледные тела выглядели, будто они стремятся следить за собой, но получается, увы, не всегда.
— Доброе утро! Не знаете, с этого камня можно нырнуть? — Кирилл махнул рукой на водную пропасть перед собой. Он нерешительно смотрел через прозрачность на самое дно.
— Привет! — ему доброжелательно махнули рукой, более высокий продолжил. — Да там метров пять до дна, прыгай смело. Ты здесь в первый раз?
Кирилл кивнул, в шаг скинул майку и зашёл мощным прыжком на глубину. Невылившееся беспокойное возбуждение тела и головы осталось в воде, и на камень он вылез освежевший. Выжал длинные волосы, тряхнул ими, надел тёмные очки и подставился под загар длинным худым телом.
На берегу он разговорился с туристами. Милые ребята из Москвы, они каждый год отдыхают здесь мужской компанией, снимают дом в посёлке. Сегодня их первый день. Кирилл не понимал какие-то внутряковые шутки и иногда глупо улыбался в общем живом разговоре. Становилось жарче.
Трое новых знакомых нырнули и отплыли далеко в море. Тёмные головы словно буйки торчали на чуть зарябившей глади воды. Уверенный кроль возвращал их к берегу, двое резко сменили направление и вышли на высокий валун чуть в стороне, смеялись и что-то говорили, смотря на Кирилла. Высокий вернулся обратно.
— С кем ты отдыхаешь? — пловец подтянул тело и неловко закинул ногу на землю, протягивая ладонь в просьбе о помощи. Кирилл дал руку и вытащил того наверх. — Спасибо!
— С друзьями, они ещё спят.
— Большая компания?
— Да нет, впятером, три плюс два…
— Ты пятый лишний? — он как-то многозначительно улыбнулся. — Мы вечером в покер на мелочь будем играть ещё с ребятами… Дом на Нагорной 7, заходи, если захочешь.
Пришлось невнятно согласиться.
— Кирич! Иди сюда! — сверху торчала знакомая бейсболка над серьёзным лицом.
Высокий поплыл к своим, а Кирилл отправился вверх.
Где-то внизу подкрался страх, будто ватой выстелив путь наверх. Ноги не поднимались. Юноша послушно шагал к Юре, тот сперва строго и сумрачно смотрел на приближающегося, потом приулыбнулся, потом стал чуть посмеиваться и в конце пути ширил белозубую улыбку. Глаза искрились.
— Новых друзей нашёл?
— Да нет… в покер позвали поиграть... — не зная, как себя вести, он тихо мямлил себе под нос, опустив голову.
— Ты бы подумал, готов ли ты поставить свою честь, — Юра смеялся.
— Что?..
— Обернись.
На берегу сидели трое мужчин. Тот, что повыше, сидел с краю, опустив ноги в воду. Двое склонились друг к другу, один нежно гладил второго по голове, медленно целуя шею. Рука второго гладила того по колену. Любовь торжествовала.
— Блядь!.. — Кирилл вспомнил шутки, липкие взгляды, двусмысленности. Будто одинокая девушка на курортах Кавказа.
— Да ты не переживай, я не осуждаю, дело каждого. Я ребятам рассказывать не буду, сделаешь каминаут, когда будешь готов, — Юра посмеивался, его смурное настроение прошло. — Просто я помню, у тебя раньше девушка была и вдруг так…
— Хорош! — Кирилл покраснел.
— Ладно. Мы все на Диву идём, пошли, — Юра развернулся и сильными прыжками поскакал в сторону тропинки от лагеря. Кирилл побрёл следом.
Юра с утра встал в паршивом настроении. Он плохо спал, не чувствуя рядом тёплого тела. Просыпался и не понимал, прошло пять минут или пять часов. Начинал злиться, что Алиса не приходит, думал пойти за ней, но снова засыпал. Очнулся от звука расстегивающейся молнии палатки. Сделал вид, что спит. Алиса залезла внутрь, села на спальник, обхватив руками колени.
Она принесла запах моря, вина и своих волос.
— Привет… — он открыл глаза. — Ты долго.
Она молчала.
— Пойдём ко мне.
— Я гуляла...
— Хорошо, идём сюда.
Юра отпахнул спальник. Алиса легла.
— Поцелуй меня.
Он всегда говорил это, когда чувствовал, что она где-то не здесь, где-то не с ним. Мягко, но настойчиво он возвращал её к себе через физическую ощутимость слияния губ.
Алиса поцеловала его. Юра забрал её в объятия и запустил руку ей под одежду.
Секс как форма бессилия. Как способ нащупать потерявшуюся близость. Как вариант протоптанной раньше дорожкой пройти в то время, когда страсть и любовь были одно и то же. И когда они были. Секс как укрытие от страха, что всё уже потеряно. А что ещё остаётся, кроме секса?
Но нет ничего паршивее секса, который тебе дали, как дают подаяние нищему. Этот секс похож на глубокий вздох женщины с тяжёлой судьбой. Когда она тебя не хочет, когда даже тело её тебя не хочет и не способно отозваться на твои жалкие ласки. Всё вроде как обычно, и она делает всё… А что ещё остаётся, кроме секса?
Юра с утра встал в паршивом настроении.
Оля сияла, выспавшаяся и свежая, как брызги моря на встречном ветру.
— Итак, идём на Диву? Юра, веди нас!
Молча и сосредоточенно Миша и Алиса наводили порядок в лагере.
— А где Кирич?
— Где-то тут, наверное, схожу поищу и пойдём.
Миша легко хлопнул по плечу проходящего мимо друга. Тот обернулся. Они кивнули друг другу.
По пути Оля поёт, Миша несёт рюкзак с вином и завтраком, немного повеселевший, невтактно ей подпевает. Они вышли другой тропой, ближе к берегу, мимо скалы Крыло Лебедя. Огромная, отвесная со всех сторон стометровая башня собой и своими подножными камнями отделяет голый пляж от всего остального побережья.
Под Крылом готовились к подъёму скалолазы. Четверо вызывающе мускулистых парней. Попасть наверх без экипировки было невозможно, но альпинистский путь был увлекателен и вознаграждался невероятным видом. Обычно первыми дорогу на вершину прокладывали опытные, отмечая свой путь колышками со страховкой, после на простом варианте маршрута взобраться могли и новички.
Оля послала воздушный поцелуй спортсменам, не переставая петь. Миша резко и озлобленно глянул на незнакомую компанию. Его лицо стало на мгновение пугающе жестоким, будто он душит ненавидимого человека. Он отвернулся и снова просиял безмятежностью. Идёт вслед за Олей, смотрит на неё и плывёт взглядом.
Пятеро вышли к подножию Дивы.
— 260 ступеней… Доброе утро! — сказал Юра.
Вверх тянется обветшалая каменная лестница, прихваченая сбоку красными перилами. Они не внушают доверия. У подножия развалины бывшего Монаха раскрыты тюльпаном. Людей почти нет.
Юра первый ступил на дорогу вверх. За ним пошла Оля, догоняемая внимательным взглядом Миши, который был готов поймать её, если она оступится. За ним шагает, не сказавшая ни слова этим утром, Алиса. Кирилл замыкает вереницу. Он смотрит вслед Алисе. Может, ничего и не было?
Пятнадцать минут лестничного взлёта. На вершине круглая смотровая площадка, огороженнная всё теми же перилами. Впереди необъятное море, за спиной высятся горы, по сторонам побережье. Большой поселковый пляж уже на треть заполнен ленивыми туристами. Домики разбежались по склону. Симеиз с высоты стал сейчас лучшим местом на земле. И всё же смотреть хотелось на море.
Немного взмокшие путники стоят у перил. Юра ныряет под перекладину и выбирается на камень за смотровой. Он подаёт руку и помогает спуститься девчонкам. Грузно спрыгивает Миша, Кирилл аккуратно слезает, до последнего не отпуская рук от металла. Ветер уже окреп, а на высоте его сила особенно чувствуется.
Вино, овощи, хлеб, остатки вчерашнего мяса. Пикник на высоте семидесяти метров, перед обрывом к воде. Рассевшиеся на камнях друзья молча жевали, передавали вино и уходили в море.
— Интересно, много людей отсюда скинули? — Миша заглянул вниз.
— Миша, не порти момент… — сказала Алиса.
— Нет, ну а что, очень удобно иметь такую скалу под боком… Представляете, вот повздорил ты с кем-то, не поделил женщину, например… Без лишних свидетелей потолкались на вершине, кто упал — то и не прав. Или надоела тебе баба, ты её на романтическое свидание, значит, зовёшь… лёгкий толчок и вуаля — никаких скандалов, слёз, долгих прощаний!..
— Ты урод, Миша, — по-доброму сказал Юра.
Вино ходило по кругу и мягчило людей.
— Да я достиг чего-то только потому, что сбрасывал всех со скалы, — Миша улыбнулся. — Образно, конечно. Я как думаю… Жизнь каждого — вроде дорога, к чему-то идём там, к какой-то цели… И вот иногда дорога типа идёт по равнине, широкая и место есть для всех, а иногда трудные времена: скалы, горы, переправы… Кто-то не помогает тебе двигаться вверх и вперёд: сбрасывай вниз, это твоя дорога, тебе надо дойти. И неважно: родители, жена, друзья, заебательский человек или мудила… Мешает — скидывай нахер! Любого!
Миша сделал два больших глотка.
— Я и развёлся поэтому… Либо девка, либо дело! Нет, если девчонка хорошая, то тогда и сил на дело больше. Но это не про мою бывшую жену, она меня мотала дай бог! Красивая, сучка, но стерва пиздец…
— И ты её сбросил со скалы?
— Почти… Она застала меня с другой и подала на развод. Ещё хотела лишить меня на Аню родительских прав, но это уже дурость.
— А куда надо дойти? — Юра спросил и не ждал ответа.
Начинался жаркий день. Наверх забирались туристы и своими шумными междометиями портили ощущение полёта человека и мысли над морем. Надо было спускаться.
Когда они спустились на землю, их пути разошлись.
— Пойдёмте в посёлок, зайдём в кафэху? — Миша был настроен гастрономически.
— Давай, — поддержал его Юра.
— Я обратно, купаться, — Алиса опустила глаза.
— Я тоже, наверно, до лагеря, посплю может… — Кирилл зевнул.
— А я пойду смотреть на скалолазов, — Оля встретила горьконасмешливый взгляд своего поклонника. — Чисто в эстетических целях.
Юра смотрел вслед Алисе.
Миша смотрел вслед Оле.
Вслед Кириллу не смотрел никто.
Так уходили дни.
Между Юрой и Алисой вытянулось напряжение пеленой плотного молчания, прерываемое только на переброс бытовыми фразами. Тягостность стала физически ощутимой. Юра пытался сломить стену, но она оказалась сильнее. Утром они выходили из палатки и становились незнакомыми людьми. Миша пытался увязываться за Олей, но она всячески избегала его. Тогда двое несчастных стали много ходить в посёлок и много пить, поодиночке и вместе, впрочем, почти не разговаривая. Алиса чаще смотрела куда-то вниз или в сторону, отгораживаясь от мира. Кирилл встречал её по ночам, они изучали друг друга и плоскости окрестных камней. Оля казалась счастливой, общалась со скалолазами, осваивая премудрости восхождений.
Жизнь на юге пошла не по плану, каким-то изломанным чередом.
Каждую ночь Юра подолгу сидел у костра. Алиса уходила в темноту. После он ждал её, лёжа с открытыми глазами в большой палатке. Она приходила под утро. Он говорил ей “привет” и всё повторялось. Каждую ночь.
Днём она тоже всё больше ходила с Кириллом, под долгими взглядами провожавших её карих глаз. Тайн не существует. Есть лишь желание увидеть реальность или его отсутствие.
Пять лет назад здесь, так же поддерживая хилое пламя, в полном одиночестве Юра вдруг почувствовал несвойственную себе решимость менять свою жизнь. Что тогда на него повлияло? Десять дней путешествия без единого слова, отсутствие желания сна… Или неловко застигнутая им пара, совокупляющаяся на камне у моря, в них было столько жизни… Тогда он взял себя в руки, вернулся из путешествия и начал жить: уверенно, сильно, вперёд… Впрочем, через два с половиной года это привело его к верёвке… Сейчас он сидел и чувствовал только свою мягкость и усталость.
В предпоследнюю ночь Оля пришла к костру пьяная, то ли вином, то ли воздухом, то ли чем-то третьим и подсела к привычно одиноко сидящему Юре. Час назад он с трудом оттащил увесистое туловище допившегося друга в палатку. Сам он с тех пор протрезвел.
— У меня был секс на стометровой высоте... — она была пьяна приключением.
Юра меланхолично смотрел на огонь.
— И как?
— Вид чумной! Процесс примерно тот же…
— С одним или всей бригадой?
— Бесишь… Мистер знаю как жить и вам расскажу. С самым красивым, если это важно.
— Ну да, как иначе… Мише не говори.
— Я по-твоему дура?
Оля взяла открытое вино, стоявшее подле него.
— Давно он к тебе?
— С развода. Сперва думала, что это кризис какой-то одиночества, но уже почти год прошёл…
— И?
— Что “и”?.. Ты удивишься, он мне нравится. Но это не любовь. Поэтому нет.
— Ясно. Когда мы выскребали тебя с баров, это была любовь?
Она прямо посмотрела на него.
— Это была любовь.
— Я не знаю, может нам уже поздно гнаться за любовью, а пора уже… я не знаю…
— Довольствоваться тем, что есть? Юр, тебе завтра тридцать, ты просто нервничаешь. Нам ещё ничего не поздно.
Она мягко улыбнулась, обняла его, после встала.
— Где все?
Юра посмотрел в сторону и выпил.
— Ты сделал предложение?
— Да.
— И?
— Она захотела подумать, — Юра раздражённо отвернулся.
— Юр, можно я задам тебе один вопрос… — он не шевельнулся. — Ты видишь, что происходит?
Он продолжал неподвижно смотреть куда-то вбок.
— Знаю, что видишь. Ты не дурак же…
— Судьба… — Юра пошерудил костёр и продолжил. — Я вот всё думаю об этом слове. Раньше оно было как-будто из фильмов, книг и биографий умерших людей. Вот, мол, такая у него была судьба… А сейчас, я… Вот она, складывается моя судьба. Мне без дня тридцать и чувствую, что вот оно, вот сейчас, вот в эту самую минуту складывается моя судьба. И я пока ещё могу её как-то направить, задать ей какие-то основные положения, не знаю… Последний шанс это сделать.
Он замолчал, перед тем как перейти к главному.
— Я хочу, чтобы она стала моей женой. Чтобы моя судьба сложилась с ней, чтобы семья, чтобы у нас были дети. Всё это простое и понятное… И мне третий год кажется, что вот сейчас, вот ещё скоро, сейчас наши отношения чуть наладятся, она меня полюбит и всё будет хорошо. И если нужно для этого что-то стерпеть, задушить гордость — пожалуйста! Ведь я знаю, что будет, если устроить разборки и скандал… Всё закончится. А так... Есть какой-то шанс, что всё образуется…
— Юра…
Ольга сочувственно смотрела на плачущего друга. Ей стало щемяще жаль его. Она вспомнила свой отказ от борьбы, своё смирение и принятие. Сейчас, когда за временем, морем и скалами спряталась боль, она готова была вернуться в тот двор, остаться, терпеть и бороться. Но было уже поздно.
— Борись до конца.
— Ерунда. Полная галимая чушь, Оля! Бред! Что это значит вообще?! — он встал, ощетинился и голос его дрожал. — Думаешь, внутри меня не борьба? Думаешь, сидеть здесь мне даётся легко? Это куда сложнее, чем бить морду! Не надо мне этого говорить! Если ты собрала свои сопли и теперь можешь трахаться с какими-то случайными дебилами, то это не значит… Ни хрена не значит! Внутри меня, здесь, вот здесь борьба. И я борюсь до конца!
Юра выкричал всё. Оля сидит и не сводит глаз с одной точки.
— Я это и имела ввиду… — сказала она тихо и ушла.
Юра остался один.
Небо равнодушно подкидывало падающие звёзды.
Созвездия горели как всегда.

6

Маленькая темноволосая девочка пробежала по детской площадке. Она не замечала луж, неслась к жёлтым качелям на дальней стороне. На них она влазила громко, сопя от усердия. Ей было высоко. Уселась и стала хаотично махать ногами, пытаясь раскачаться.
— Папа, качай меня!
Могучие ноги прошли той же безрассудной походкой, разбрызгивая коричневые капли из луж. На грязи оставались глубоковдавленные следы протектора подошвы. В некоторые сразу набегала вода и они становились маленьким озером в форме ноги прошедшего. Рельефная память в месте соприкосновения с весной.
— Ну, кто сейчас раскачается сильно-сильно? — сказал Миша и положил руки девочки на железо качели, помогая обхватить поручни.
— Я!
Миша несильно качал, девочка смеялась и вскрикивала полузубым ртом. Красная шапка сползла вбок. Кудрявые волосы строптиво топорщились из-под неё в разные стороны. Исполинские размеры мужчины на фоне детских качель и ребёнка превращали его в сказочного великана из волшебной страны. Великан смотрел на дочь и улыбался.
— Хочешь, и тебя покачаю? — он крикнул в сторону скамейки.
Девушка улыбнулась и пошла в сторону качелей. Она шла аккуратно, осторожно обходила все лужи и жидкую тёмно-серо-коричневую грязь. Чёрные лакированные ботинки с серебряными пряжками пытались спастись. Им это почти удавалось, но где-то на полпути нога скользнула и съехала в тёмное месиво. На искусственной коже остался ободок, отмечающий, как далеко человек вляпался в грязь.
Алиса села на качель.
Миша двумя руками легко двигал двух разновозрастных девиц, чем-то похожих друг на друга. Тёмные волосы, аккуратные черты лица, большие голубые глаза. Только на одном лице румянились полусферы больших детских щёк, а на втором жёстко очерчивались выразительные скулы. И ещё одно различие делало их резко контрастными. Ребёнок смеялся, искря глазами, крутился на сиденье, поворачивал голову то вперёд, то назад на отца, то на Алису, то на летающих в поиске еды птиц. Взрослая девушка села ровно и почти не двигалась. И хотя на лице её была лёгкая улыбка, всё тело её, позы и жесты, были будто придавленные тяжестью.
— Алиса теперь твоя мама?
— Нет, Алиса “мама” Юры, — усмехнулся Миша.
Алиса посмотрела на ребёнка.
— Юра страшный! — сказала девочка. — Но он красивый и мне нравится.
Она отвлеклась на птиц, смешно пытаясь подражать их чириканью.
— А у вас будет девочка? Я хочу, чтобы у вас была девочка и играть вместе… Мама с дядей Вовой сказали, что пока я не вырасту, у них не будет ребёнков… А когда я вырасту, я не буду играть. У вас будет с Юрой, да?
— Не знаю, мы пока не думали об этом.
— Надо думать! — она наставительно сказала это и спрыгнула с качелей. — Мама!
На другой стороне появилась высокая женщина в сером пальто. Она подошла к краю асфальта перед площадкой, посмотрела на тернистый путь и остановилась. Миша подхватил дочку за подмышки и как священный грааль, на вытянутых руках понёс к матери. Грааль заливисто хохотал и болтал ногами. Когда её поставили на твёрдую землю, она пробежала маленький круг и уткнулась в мать, прижалась к ней щекой и широко обняла.
— Привет! Ты прям по секундам, — Миша дружески улыбнулся.
— Да, живу по графику, нельзя терять ни минуты, молодость с тобой я уже потеряла. — сказала она беззлобно.
— Ну, всегда можно наверстать упущенное.
— Не всегда, — она поправила шапку на дочери. — Новая пассия?
— Нет, это девушка Юры.
— У него хороший вкус. Передавай ему привет. Мне жаль, что ты не поддался его влиянию. В субботу в десять ноль-ноль?
— У меня тоже хороший вкус… Ну, привет дяде Вове... — Он наклонился вниз. — Аня, пока! Будь умницей, слушайся маму, в субботу я за тобой приеду и мы поедем на большууую гору...
— Ура! — девочка обняла папу на прощание, взяла маму за руку и, подпрыгивая, ушла.
— Как у вас общение? — Алиса встретила Мишу вопросом.
— У неё новый муж, и это на удивление идёт нам на пользу. Теперь она счастлива и больше не ненавидит меня. Короче, всё окей.
— Тоже женись, перестанешь злиться.
— А я и не злюсь… Да и Оля отказывается, — он засмеялся.
— Всё шутишь... У Оли роман с мистером “я не знаю, чего хочу, будь рядом, отойди от меня”. Там всё надолго.
Миша замолчал. Критически осмотрев качель на предмет возможности размещения своего зада на ней, он облокотился на опорную конструкцию и внимательно посмотрел на Алису.
— Хотела поговорить?
— Можно я прямо? — Алиса заметно нервничала.
— Ну так, само собой.
Качели слегка скрипели от лёгкого раскачивания. В минуту нервозности любая мелочь сбивает, останавливает… Алиса встала с качелей и отвернула голову.
— Я хочу… — она выдохнула, снова вдохнула. — ...уйти от Юры.
— Эээ… новость… А он говорил о свадьбе. У вас вроде всё хорошо было.
— Нет. Для Юры всё хорошо было. Было, есть… А у меня нет.
— Нихуя не понимаю.
— Да что тут!.. Что понимать-то? Не люблю я его. Он отличный, хороший, замечательный парень, но я его не люблю. И иногда кажется, что и не любила вовсе…
— Давно?
— Что?..
— Давно кажется?
— Не знаю… полгода… год… Там командировка его, новый год, потом мы ездили в Москву, и как-то кружится всё, идёт, ты будто во сне живёшь, ещё день, ещё неделю, ещё месяц… А жизнь идёт, месяц, полгода, а ты всё просыпаешься с человеком и не чувствуешь любви, хочешь быстрее встать и уйти, придумать какие-то дела, только чтобы не оставаться вдвоём! И кажется, что жизнь где-то идёт, а не у тебя, тебя будто захватили в плен, и ненавидеть начинаешь, злиться на человека рядом, будто это он виноват, а он не виноват, ты знаешь это, но ничего не можешь с собой поделать… Это ужасно, я ужасный человек, Мишка!..
Голос её дрожал. Она была готова расплакаться. Миша заложил руки за голову.
— Ты с ним говорила об этом?
— Я пыталась… Он либо делал вид, что не понимает, либо действительно не понимает, не хочет понимать… Когда я пыталась сказать самым прямым текстом, была ужасная ночь, он чуть не замёрз в трусах на балконе, просто молча ушёл и лёг на балкон… Я его затащила домой, в кровать, а утром будто ничего и не было. Я боюсь, что…
Она подошла ближе и встала прямо напротив.
— Я знаю, что было в тот новый год. И знаю, что ты тоже знаешь. Он мне всегда говорил, что я спасла его после, что стала смыслом жизни, слово это дурацкое японское, терпеть не могу!.. Я боюсь,что если я уйду от него, то он снова… — Алиса села на качель и наклонилась вперёд, положив лоб на ладони. — Это подло, но я хочу жить своей жизнью. Хочу снова кого-то любить, веселиться, флиртовать… Это же моя молодость, ну не готова я ей жертвовать ради него, я не могу! Представляешь, я даже думала изменить ему с кем-нибудь, чтобы он узнал и сам выгнал меня… Всерьёз об этом думала! Я ужасный человек, боже, какой я ужасный человек…
Она закрыла лицо руками и заплакала от бессилия. Миша сел на корточки, опустился к ней и обнял её большими руками. Тогда она сползла с качелей на руки к большому другу. В неудобном положении возле качелей они просидели минут двадцать, после Миша довёл её до скамейки.
— Помоги мне…
Он молчал.
— Алиса, о чём ты меня просишь… Ааааххх!.. — Он шумно выдохнул. — Блядь…
Он снова замолчал.
— Так, ладно. Давай я тоже прямо: ты уверена?
— Да… Не знаю… Да, я уверена.
— Не очень уверенно.
— Да потому что!.. Да, я всегда во всём сомневаюсь, это нормально!
— Как скажешь. Сделаем так: делай, что считаешь нужным. Только предупреди меня. Я позабочусь, чтобы Юра не остался один и не наделал хуйни. Что нам остаётся…
Повисла тишина, а потом заиграла симфония Баха.
Алиса взяла трубку.
— Да… Привет… Что случилось?.. Ты где?.. Конечно, полчаса… Дыши глубже, я сейчас! — она убрала телефон. — Оля в истерике. Этот дружок похоже её бросил... Отвезёшь меня?
— Вот урод, блядь! Пидрила ёбанный… — в смешанных чувствах Миша громко выругался. Оглянулся вокруг. Детская площадка пустовала. На другой стороне сморщеннная старуха с дворнягой развернулась и пошла в другую сторону.
— Гандон… — Миша продолжил себе под нос. — Идём.
Они вышли из парка быстрым шагом по короткой дороге. Алиса вытирала лицо.
Бабушка с собакой вышла из-за деревьев. Псина запрыгнула в песочницу, скрючилась и виновато давила из себя говно. Несколько резких движений лапами закопали его под слой песка. Все ушли.
Начался весенний холодный дождь.

7

— Мы с матерью не думали, что у нас вырастет такой ужасный сын.
Напротив отдела милиции была припаркована белая Волга. Широкая, убедительно солидная как крейсер, она выпячивалась толстым боком на проезжую часть, заставляя всех попутных немного обруливать себя. За рулём, обернувшись к заднему сиденью в полоборота, сидел грузный лысеющий мужчина с густыми усами. Он хмурился, заламывая жирное лицо в неприятные складки.
— Коля, ну не надо… Милый, ты нас с папой расстраиваешь. Пожалуйста, будь хорошим мальчиком, скажи нам правду.
— Я правду говорю…
На заднем сиденье сидел мальчик лет восьми. Он спрятал руки под себя и раскачивался, унимая дрожащее от обиды тщедушное тельце. Высокий для своего возраста, но очень худой и болезненный, он был похож на детеныша жирафа, который едва научился подниматься на свои длинные ноги.
— Я не брал!..
— Так, сын! Мы сейчас пойдём с тобой в милицию и там тебя сдадим как малолетнего уголовника. Давай, либо правду нам скажи, либо пойдём к майору, пусть он тебя допрашивает. Ты взял деньги из тумбочки? — резко сказал отец.
— Маленький мой, Кирюшенька, мы не будем тебя ругать… Просто скажи папе честно, что ты взял денежки и на что ты их потратил. Пожалуйста, скажи мне… — румянощёкая блондинка поправила завитые светлые кудри на короткой причёске.
— Это не я!
Мальчик беспомощно моргал влажными глазами, смотря снизу на родителей.
— Ну-ка, выходи, пойдём сдаваться в милицию. Давай-давай, живо! А то ишь чё, родителям смеет врать… Последний шанс тебе даю: говори, где ворованные деньги, а? Либо говоришь, либо оставим тебя в тюрьме. Нам такой сын не нужен!
Кирилл прижался к ткани сиденья и исподлобья смотрел на кричащего отца. Страх и обида захлёстывали его, он испуганно крутил глазами, пытаясь найти место, куда можно спрятаться от чужой несправедливой злости. Спрятаться было некуда. От бессилия он всхлипнул и зашёлся почти бесшумным плачем.
Родители переглянулись.
— Тьфу ты, ё-моё, как девчонка... — сплюнул отец, завёл двигатель и тронулся.
— Слушай, может он действительно не брал? Киринька, всё, не плачь, мы едем домой, любимый...
— А куда делось, испарилось что ли? Ничего, в любом случае — брал или не брал, это будет ему хороший урок. Навсегда запомнит, что чужое брать нельзя. На всю жизнь.
Кирилл многое запомнил с того дня.
Страх. Обиду. Ненависть.
И что самое желанное — это чужое.

8

Хлёсткий звук удара наотмашь. И сразу же второй удар, но уже глухой и плотный. Будто субботним утром где-то в девяностых хозяйственный сосед выбивает ковёр. В тишине гулко расходятся звуковые волны…
— Ну чё, блядь, повеселился? Или ещё надо, сука?!
Удар в лицо — возможно, это самое искреннее, что может произойти между двумя мужчинами. Если они гетеросексуальны, конечно. Дружба ломается и гнётся, в каждом дружеском шаге подспудно скрыто соперничество. Словесная пикировка может прятать под собой уважение и желание сблизиться. Любые слова врут. И только тело честно. Мужчине и женщине дан секс. Мужчинам остаётся драться.
Удар исключает скрытые смыслы.
— Пошли отсюда, уроды...
Собрав себя с каменистой земли, гладкомускулистый парень тяжело поднялся. Его друг в бесстыдном испуге отскочил, бросив товарища на растерзание тяжеловесу. Минуту назад они, оставив свои восхождения на скалы, пришли в лагерь в поиске девушки, что проводила эти дни с ними. Она говорила, что это её последняя ночь в Симеизе. Бутылка вина, с которой они пришли как с подходящим орудием в битве за женщину, сейчас осталась лежать на земле честным трофеем.
Оля и Алиса купались.
Миша даже обрадовался гостям. Спросил, зачем пришли, что хотели, задал пару уточняющих вопросов, нарочно спровоцировал на лёгкую грубость, джентельменски предупредил о переходе в наступление коротким “ты чё, бля?!” и открытой ладонью размашисто, но резко двинул скалолазу в ухо, тут же догнав его прямым ударом кулака в нос.
Юра дёрнулся влезть в драку, но этого не потребовалось.
— Вот, это уже нормальный праздник, с дракой… — Миша был явно доволен. Но не столько лёгкой победе, сколько возможности физически разрешить напряжение.
На шум потасовки из палатки высунулось сонное лицо Кирилла. Он недоумённо хлопал глазами, протирая их сухими ладонями. Не увидев уже ничего, он вывалился из палатки, поднялся и молча пошёл к морю. На пути взгляд его был перехвачен карими глазами. Он не отвёл взгляд, смотрел почти что с вызовом. Миша наблюдал со стороны на эту дуэль и качал головой.
Когда юноша спустился к морю, девушки поднимали полотенца с камней и пошли в обратную сторону. Он улыбнулся обеим. Алиса шла первой, когда она поравнялась с Кириллом, тот едва заметно выставил руку и коснулся сперва её руки, потом бедра. Она чуть сжала его пальцы.
— Что у вас с ним? — когда они поднялись выше и парень остался позади, Оля задала вопрос в спину подруге. Та не ответила и, поджав губы, пошла дальше, чувствуя спиной осуждающий взгляд.
Оля смотрела на темнеющие вверху контуры Кошки.
Алиса остановилась и резко повернулась.
— Ты меня осуждаешь?
— Нет. Ты себя осуждаешь? — Оля встала рядом.
— У нас непонятно что… У меня в жизни непонятно что. Мне нужен какой-то выход… Может, это будет большая любовь? Шансы пятьдесят на пятьдесят, я не знаю… Одно точно знаю: как сейчас — это плохо, неправильно, когда с кем-то нет и процента на большую любовь и быть...
— Шансы у всех поровну, Алиса. Поступай как чувствуешь.
— Я хочу на Диву сходить, скажи, что скоро вернусь.
Алиса пошла к воде, в сторону от тропинки к Диве.
В лагере Юра занимался костром. Собранные с вершины ветки, выброшенные морем коряги, привезённые полешки берёзы, обломки досок — нужно соблюсти верные пропорции пищи для пламени, чтобы получить хороший огонь. Миша облокотился спиной на каменистую возвышенность и уверенно напивался.
Оля глотнула вина и взяла гитару. Скоро ночь окончательно захватила власть над берегом и стала диктовать свои правила. Чувства обострились. Песни из широких губ выливались честные, страстные, полнотелые. Оля пела, как и обещала, останавливаясь только на винные паузы.
Были песни и не было слов.
Потом гитару взял Юра. Его низкий голос как растёкшийся по воздуху плотный сгусток дрожащей энергии заполнял всё вокруг. Он пел и думал о том, что ему исполнилось тридцать лет. Эта цифра пугала его своей округлостью, своей завершённостью, в то время как его жизнь была далека от мягких закруглений тридцати, она ломалась жёсткими угловыми изломами и больно протыкала остриями кольев.
Переведи меня через майдан,
Где мной все песни сыграны и спеты,
Я в тишь войду и стихну — был и нету.
Переведи меня через майдан.
Он ошибся со струной и остановился. Дальше только голос, звук моря и несмолкаемая тишина.
Переведи меня через майдан,
Где плачет женщина, — я был когда-то с нею…
— Заебал, — устало и как-то буднично прервал Миша. — Мне жаль тебя. Но не потому что… Ты будто со стороны, а ты… Это твоя жизнь тоже. Участвуй в ней, сделай что-то, кроме этого гитарастского нытья! Пошли её нахер или разбей ему морду, сбрось со скалы их, или всё сразу, но что-то… Или вон букетик собери, подари ей и скажи, что жить без неё не можешь и любишь… Да хоть что, блядь…
Миша очень пьян.
— Пиздуй отсюда, короче. С днём рожденья.
Юра оставил гитару и ушёл.
У костра остались двое. Огонь постепенно умер, остался лишь красный маяк углей, последний источник тепла..
— Оля, я влюблён, пошли в палатку.
Она устало усмехнулась.
— А потом ты сбросишь меня со скалы? — дальше она сказала нежно. — Пошли.
И никого не осталось.
Юра сошёл к морю, оставил всю одежду на берегу и голый опустился в воду. Его тело в пятнистом загаре уходило ко дну. Уверенные гребки тащили его на глубину, после взмаха он вытягивается мускулистой струной и прорезает толщу воды. Доплывает до дна, нащупывает большой камень и обхватывает его одной рукой, разворачивает широкую грудь к поверхности и смотрит наверх. В отсутствии ориентиров взгляд снизу растворяется в сине-чёрной необозримости. Юра держится сколько может, потом ещё немного, по вискам стучат молоточки, они превращаются в тяжёлые молоты и бьют в набат. Пловец отталкивается от дна и пытается успеть к воздуху. Все мышщы его напряжены, тело отчаянно хочет дышать. Вверх, как можно быстрее. Силы в руках становится меньше, гребки слабее и хаотичнее. Грудь готова разорваться. Неожиданно море кончается и через рыбно открытый рот воздух врывается в лёгкие.
Он насчитал двести сорок восемь ступеней на пути к вершине Дивы, когда увидел их. На той стороне площадки стояли слитые в поцелуе двое. Юра резко похолодел и ослаб. Впереди двенадцать последних ступеней. И что потом?
Звёзды светили так ярко, что было видно всё. Её прикрытые глаза, руку, запущенную в волосы на затылке, его уходящий вглубь язык и блестящие капли перемешанной слюны на краях губ. Они стояли, будто перед первым тактом вальса, на пружинящих коленях, прижав друг к другу бёдра и пах.
Ещё двенадцать шагов.
Он поднимется наверх, они увидят его и испуганно отпрянут друг от друга. Мощные руки схватят высокого нескладного парня и перекинут через перила. Тело ударится о камни и пролетит восемьдесят метров. Плашмя ударится о воду. Море всё примет. Потом он посмотрит ей в глаза и…
Или иначе. Он поднимется наверх, они увидят его и испуганно отпрянут друг от друга. Он посмотрит на них, пройдёт мимо, через перила и вниз, оставив за спиной все вопросы…
Или просто. Он поднимется и будет качать головой, как болванчик. И будет смотреть на свой смысл жизни в руках другого...
— Я так не могу, извини… — Алиса отодвинулась от Кирилла.
Юра замер. В секунду мысли его скакнули и вывернулись наоборот. Эти слова дали ему надежду. Что там, внутри неё ещё что-то есть, что-то такое, что держит её, что заставляет помнить о нём в любую минуту. Где-то в задворках пробежало слово “любовь”. И если любовь…
Он развернулся, тихо и быстро скрылся с вершины. Бежал вниз, чувствовал дикое биение сердца, чувствовал, как колотится кровь в ушах, как пульсирует тело. Даже моря и ветра он уже не слышал, всё быстрее сбегая вниз.
— Не могу так… Ты высокий очень, у меня шея затекает. Может, ляжем на камни?

9

Море легло под туман. Оно покойно уходило от берега и терялось в меловой пелене. Прохладная сырость утра заползала под одежду и заставляла тело дрожать. Изо рта выходил пар. Лето подло закончилось аномальным предрассветным холодом и полным отсутствием перспективы. Даже гора, всё время отечески приглядывающая за туристами сверху, даже она пропала, бросив людей на произвол судьбы.
Резкие гимнастические движения разгоняют застывшую кровь. Махи левой рукой. Махи правой рукой. Бедро к животу, другое. Прыжки. Приседания и на месте бег. Юра вгоняет в себя жизнь с отчаянием раненого солдата, ползущего по линии фронта к своим.
В этом предрассветье он единственный, кто уже на ногах. Залил костровище, собрал весь накопленный мусор и вынес его в баки посёлка. Вымыл посуду. Собрал её, демонтировал тент и упаковал. Унёс, что уже было можно, в машины наверх. Проверил упругость колёс. Сделал всё, чтобы ускорить отъезд.
Влажное дерево самодельной качели приняло его, заскрипели верёвки. Юра раскачивался, сперва осторожно и тихо, потом сильнее, ещё сильнее. Он со всей силой делает замах, улетает выше места крепления качели. Гнилое деревянное сидение не выдерживает и отламывается, верёвки разлетаются, Юра падает на землю и замирает в ожидании удара. Удара не последовало. Две смирные верёвки с обломками дерева безвольно повисли. Мужчина улыбается.
Юра сходил искупаться и вернулся к палаткам, когда солнце пыталось представить рассвет. Густой туман сопротивлялся и гнул свою линию. Оля стояла, любуясь на эту борьбу природы самой с собой. Алиса сидела рядом и ждала победу солнца. Рядом на брошенной пенке в пьяном сне лежал Миша. Кирилл собирал палатки.
По уговору, они должны были выехать на рассвете, позавтракать в Ялте и катить до Керчи без остановок. Там пообедать и двигаться дальше, в сторону дома.
Выпотрошенные отдыхом, они хотели уехать.
Через полчаса палаточный лагерь исчез. Посередине всё так же лежал пьяный большой человек. Вчерашняя уверенность в деле пития вина сегодня обернулась против него. Все остальные были на ногах.
Два парня с трудом подняли Мишу и, обхватив его с двух сторон, пытались вынести его к машинам. Он почти не перебирал ногами и всей своей массой ложился на плечи ребят. Они склонились под тяжестью, но упрямо тащили его вперёд.
Мишу положили на заднее сиденье белого Вольво, Оля села рядом, Юра сел за руль и завёл двигатель. Кирилл сел за руль пикапа, чернота которого посветлела от придорожной пыли. Алиса стояла и смотрела туда, откуда они только что пришли. Прошла мимо чёрной машины, чуть притормозив у пассажирской двери. потом повернулась, открыла белую дверь и села на привычное место.
Симеиз остался позади.
Юра ехал первым, сильно не отрываясь от преследователя. Алиса скомкалась клубком и сразу уснула. Оля облокотилась на похмельно спящего Мишу, положила на него щёку и прикрыла глаза. Её руки приобнимали мужчину и пальцы незаметной ласковостью легко гладили безжизненную руку. Юра поглядывал в зеркало на неожиданное счастье друзей. Смотрел на дремлющую Алису. Она казалась ему сейчас особенно красивой в своей усталой осунутости, которая вместе с загаром ещё чётче вырисовала её скулы, губы… Он посмотрел на дорогу и резко выдохнул.
Трасса была почти пустая, изредка тревожа спящих шумом встречных автомобилей. Море, как и во время пути сюда, мелькало, уходило и снова возвращалось, теперь как бы не желая сразу отпускать и навсегда прощаться. Юра уже не озирался, а упрямо и сосредоточенно смотрел на дорогу, заглядывая только чуть вперёд.
Движущиеся в обратном направлении машины появлялись где-то впереди, терялись в  изгибах частых поворотов и выскакивали снова уже совсем рядом, расходились и пропадали сзади. По большей части это были фургоны, небольшие грузовики и длинные фуры, наполненные товаром и спешащие закончить свой путь до того, как на дорогу выползут туристы.
Впереди маякнула очередная фура и ушла в дорожную петлю, обещая встречу через несколько десятков секунд. Юра посмотрел в зеркало. Двое на заднем сиденье всё так же счастливо дремали. Он смотрел на лицо своего друга, заочно с ним спорил и проигрывал спор. И справа такая близкая девушка… Он посмотрел в зеркало и мигнул поворотником вправо. Сбросил скорость, прижавшись в обочине, не выключая поворотник и не останавливаясь. Вытащил руку из окна и махнул. Пикап пошёл на обгон. Когда он сравнялся, Вольво ускорился не пуская его обратно в полосу. Кирилл непонимающе посмотрел через стекло на Юру, сбросил скорость и хотел снова вернуться в хвост. Юра оттормозился. Кирилл зло махнул рукой и резко вдавил педаль газа. Белый автомобиль дёрнулся с ним, Кирилл ещё вдавил газ, повернув голову и что-то громко выкрикивая Юре.
Отмеренные секунды прошли, из поворота на них вылетел тяжёлый грузовик.
Громкий удар.
Успел ли он что-то понять? О чём-то подумать?
В зеркале Вольво видно, как металлический ком слетает с дороги. Тёмные глаза внимательно смотрят за этим слепленным танцем железа. Машина не останавливается и белым пятном пропадает за поворотом.
Алиса что-то пробормотала во сне. Юра успокаивающе погладил её по бедру ледяной рукой. Она не открыла глаза. Миша на заднем сиденье мирно храпел.
Оля уже не спала.

10

Он встречается с её широко раскрытыми глазами. Смерть никого не оставляет равнодушным. Но её пугало то, что внутри она не осудила его, а поняла и простила. Она медленно кивнула, закрыла глаза и опустила голову вниз.
И море оставалось спокойным. Ему было всё равно.

Вафля (рассказ)

— Ко мне! Вафля! Ко мне!
Пёс радостно закрутил вираж в глубоком снегу и расхлябистым галопом устремился в мою сторону, размахивая безалаберным языком из зубастой улыбки. За пару метров до меня собака меняет направление, пытаясь увернуться от широко расставленных рук. Мой вратарский прыжок валит её на землю. Мы быстро вскакиваем, поднимая за собой ворохи снега. Вафля, оборачиваясь, даёт дёру. Снег за шиворотом быстро размокает влагой на моей разгорячённой спине. Чуть не догнав дворнягу, разворачиваюсь и бегу прочь. Она делает широкую дугу и бежит за мной, догоняет, я как симулянт на футбольном поле падаю подкошенный, Вафля прыгает сверху и жёстким языком лижет мне лицо. Хлопья снега третьи сутки медленно опускаются сверху.
Из окна седьмого этажа на пустырь смотрят большие голубые глаза. Наши собачьи игры выгибают точёные широкие губы в улыбку. За стёклами пахнет едой. В квартире тепло. Катя в домашней майке с открытыми плечами, на которые спадают длинные волосы. Она стоит, облокотившись на проём окна, изогнувшись длинным стройным телом танцовщицы. На плите греется суп.
— Вафля, домой! — горячим дыханием я замаливаю вину перед кистями за потерянные на той неделе варежки.
Собака послушно засеменила к подъезду, то и дело останавливаясь. В первые дни после смерти деда она не отходила от меня дальше пяти метров — страх от потери хозяина заставлял её держаться хоть кого-то знакомого. Мать предлагала отдать пса в приют, а мне показалось это предательством. Если есть кто-то, кого любит любимый тобой человек, то это и твоя любовь тоже. Я очень любил дедушку, поэтому в моём съёмном жилье стало нас двое: я и Вафля.
Дед был трепетным и тихим стариком, он мог часами перебирать старые письма, фотографии или в парке смотреть на прохожих, кажется окончательно уйдя в созерцательную стадию жизни. Мы купили ему телефон, но он никогда не звонил первым. Не хотел вторгаться в наши, как ему казалось, активные и полные делами жизни. Поэтому, когда он принёс в свою квартиру полумёртвого щенка с улицы и стал активно возиться с ним, как со мной и сестрой в нашем детстве, это стало радостью. Он будто вернулся в то время, когда хотел не только смотреть за жизнью, но и участвовать в ней. Назвал девочку Вафлей и я только с ухмылкой отвёл глаза, не став объяснять обидное значение слова.
Щенок оказался совсем плох. Брошенный бродячей сукой, потасканный то ли котами, то ли воронами. Ветеринары первые несколько месяцев не давали гарантий, что она вообще выживет. Всё думал, что же будет с дедом, когда маленькая Вафля покинет нас. А вышло совсем наоборот. Большая коричневая дворняга ждёт меня у подъезда, а деда уже три года нет.
У лифта мы нагнали мою соседку сверху, пожилую женщину учительского поведения. Я взял пса за ошейник, приняв чуть согнутую неественную позу, и поздоровался.
— Здравствуйте… — она многозначительно растянула слово, добавив выразительно неодобряющий взгляд в громкую паузу. — Мне кажется ваша собака лает.
— Ну да, она же собака, это не кот. — сказал я, входя в лифт.
— Нет, вы не поняли меня, молодой человек. Ваша собака лает ночью. Я сплю чутко и иногда просыпаюсь непонятно от чего. Лежу и не могу понять, что меня разбудило. И тут сегодня я поняла. Да, представляете, я поняла! — она торжествующе вскинула подбородок. — Это ваша собака! Гавкнет… а потом молчком! Дождётся, когда я усну и снова гавкнет! Чует, значит… Мне всё слышно, что у вас происходит, а мне вставать рано! Сделайте что-то со своей псиной, иначе я приму меры, слышите?
Час назад в этой кабине я целовал самую красивую женщину в городе. Эротика зимнего пуховика на Кате меня не останавливала. Моя кисть скользнула под толстый слой одежды, опутав её хрупкую спину. Она откинулась на сгиб моей руки, запрокинув голову и мы целовались. Стена напротив нашей двери приняла напор лопаток девушки, одной рукой я достал связку ключей и наощупь открыл дверь.
— Подожди… Чёрт, я забыл! В аптеку не зашёл…
— Серьёзно? Ну Егоооор… — Катя разочарованно выдохнула и опустила руки с моих плеч.
Моя улыбка медленно выползла на лицо. Глаза заискрились удовлетворением от  искреннего расстройства любимого человека. Я пластичным движением выдернул из нагрудного кармана упаковку презервативов.
— Ты засранец, Гоша… — она проулыбалась этими словами мне в шею. — Я люблю тебя…
Замедляющиеся колебания хвоста проигнорированной Вафли немым морализатором мигали в конце коридора. В его начале брошенные куртки, скинутая обувь, зубами разорванный полиэтилен упаковки… Ловко распечатать мне никогда не удавалось.
Два года и один месяц. Из которых два года и две недели мы живём вместе. Вы совершаете ошибку! Но жизнь словно слепляла нас вместе. Кате надо было съезжать с квартиры, а мы за первые полмесяца не провели ни дня врозь… Да и c Вафлей они поладили.
Обычно секс в живущей вместе паре быстро уходит в горизонталь. Или только у меня так? Теперь он не где-то рядом и где-то между, а превращён в предмет тщательных раздумий лёжа под одеялом, после позднего ужина, душа и чистки зубов. Мы будем вместе вечность, неужели не успеем потрахаться завтра? Наша с Катей вертикаль высилась монументом. И мы даже почти не ссорились.
Завязанный презерватив с моей спермой лёг на вершину ведра. Мусор, который мы как всегда забыли выкинуть утром: позавчерашняя курица, тухлые овощи, лук... Наша безхозяйственность дурно пахла.
— Так, я понёс мусор и с Вафлей… Погрей пока суп, ага?
— Сегодня у меня была охреневшая заказчица, просто орала в трубку. Я говорю ей: почему вы позволяете себе на меня кричать? А она знаешь что? “Мы вам заплатили немаленькие деньги и я имею право требовать, чтобы вы работали хорошо”... Притом, что это она косячит сама и я за ней косяки исправляю. Я вообще не должна с ними разговаривать, пусть через менеджера всё передают…
Мешок расползся жалкими кусками и изрыгнул свои мокрые внутренности на пол.
— Вафля, нельзя! Место!
Собака осеклась в привычном энтузиазме сожрать упавшее и уплелась к себе. Мы в бытовом синхроне упали на колени и стали собирать склизкий мусор в новый пакет. И всё уходило сквозь пальцы, ускользало, уворачивалось и сбегало. Я улыбаюсь, вдыхая ароматы отходов, смотрю на неё. Катя наклоняется с балетно ровной спиной и улыбается мне.
Улыбаюсь, смотрю на неё, она не улыбается.
— Я пожалуюсь на вас в милицию, я вас предупредила! — крикнула нам попутчица вдогонку на нашем седьмом этаже.
Лифт закрылся и уехал выше, не оставив в моей голове ни мысли о минутном разговоре. Мы возвращаемся домой.
— Лапы! Лапы мыть! Ла-пы… — Катя из кухни спасает наш и так не самый чистый пол от следов нагулявшихся лап.
По знакомой команде пёс устремляется в ванную, перепрыгивает бортик и ждёт. Катя из кухни проходит следом. Разувшись, я бегу за ними, имитирую собачье ворчание, мягко отталкиваю омывателя лап, закидываю руки по плечи за край ванны. Показываю свои лапы и далеко высовываю язык. Собака с испугом смотрит на мои дураковаляния. Катя смеётся волшебными переливами, а я любуюсь складками её улыбающегося лица, которые размечают будущие морщины, причинённые счастьем.
Ужин. Душ. Чистка зубов.
Под нашим одеялом нет места для раздумий. Руки находят притягивающие точки чужого тела, губы жадно ищут другие губы, находят и теряются там. В поцелуях я опускаюсь с её губ на линию шеи и дальше, до груди и ещё ниже, через живот и ближе к дрожжевому запаху её желания. Язык дразнит внутренние стороны её бёдер и пропадает в ней. После уже я нависаю несоразмерно большим телом над ней, она приподнимается и ловит ртом мой член. Рука вытягивается до изголовья и нашаривает там мягкую упаковку. Я надеваю презерватив и вхожу в жарость её тела. Время длится и теряет смысл...
— Егор… Я хочу чувствовать тебя…
Катя мягко и решительно стягивает презерватив, я тут же возвращаюсь в неё и больше нет ни меня, ни её, есть только одни мы, ставшие единым существом. Пот застилает глаза, два тела спаяны горячим и скользким теплом, она изгибается.... Я яростно кончаю в её глубину и всё начинает темнеть. Два тяжёлых дыхания. Я счастлив. Я невероятно, катастрофически и безвозвратно счастлив…
Мир обрыватся в сон.
Где-то далеко скулит собака. Переизученные направления трещин асфальта старого двора. Я перепрыгиваю через них, чтобы не случилось непоправимое. Мне 7 лет. На лавке сидит дедушка, таким я видел его в последний раз. Он тихонько качает головой, смотрит на меня плачущими глазами. В их солёности тонет непонятая мной немая боль. Ширю шаги, быстрее перебираю ногами, но не могу стать ближе. А он всё смотрит на меня, ждёт, смотрит и ждёт. Я пытаюсь что-то прокричать, двигаясь всё быстрее. Лавочка уплывает от меня на отколовшейся льдине асфальта. Полные слёз глаза деда смотрят на меня, они всё дальше, дальше… Где-то далеко скулит собака.
— Вафля, тихо… — хриплый спросонья Катин голос выдёргивает меня из сна.
Ослепляю себя экраном смартфона — 3:47. Где-то рядом скулит собака.
— Она гулять что ли просится? — я спросил в темноту.
— Я не знаю, я сплю, не знаю…
Катя с недовольным ворчанием отвернулась в подушку. Клавиша прикроватной лампы поджигает комнату.
Возле кровати стоит и поскуливает Вафля. Лапы дрожат и подкашиваются, из склонённой к полу пасти вытягиваются струи слюны, оставляя большие мокрые пятна, с бока выпирает огромный раздувшийся живот. Увидев, что ей наконец удалось привлечь моё внимание, она тяжело заваливется набок. Шёпот одышечных вдохов режет тишину. Моё сердце рушится вниз и возвращается на место обмазанное ужасом.
— Катя, проснись! Вафле плохо! — я кричу так, будто пытаюсь вырваться из сна.
— Что?..
Моя задница опускается в лужу собачьей слюны, руки гладят больное животное. При касании живота она высоко скулит. Синевато-бледная слизистая раскрытой пасти струится вязкой слюной.
— Вафля, ты чего? Что с тобой, дружище?.. Вафля…Вафелька... — я причитаю словно деревенская бабка. — Звони в Весту! Вафля, сейчас поедем к врачу…
Девушка сидит со стеклянными испуганными глазами, в оцепенении схватившись за край одеяла. Мой крик оживил её, Катя бросилась к телефону.
— Что сказать?.. Что мне им сказать?
— Собака отравилась, везём, что делать, дать может что-то?!...
На полу отблёскивает серебром разорванная упаковка Контекс. Мой взгляд упирается в неё.
— Катя, стой, ты выбросила презерватив?
— Не знаю, я уснула вместе с тобой…
— Куда ты его дела?!
— Да кинула на пол, не знаю…
Я упал вниз, панически шаря глазами по поверхности пола. Ничего, кроме пыли.
— Блядь! Блядь!.. Сука… Она сожрала его! Она съела его… Сукаааааа!...
Выдернутые из шкафа штаны облепили мокрые бёдра, кофта, носки... Катя быстро говорила с ветеринаром, натягивая джинсы. Я переложил Вафлю на большой сложенный плед и отнёс к выходу. Ей страшно и она пытается встать.
— Егор, дежурный врач там ждёт. Но надо очень быстро ехать…
Уложенная в плед собака скулит на моих руках. Я стараюсь двигаться плавно и приговариваю успокоения. Она доверчиво смотрит на меня, бессловесно прося о помощи. Катя жмёт кнопку первого этажа и закрывает лицо руками.
— Я поведу, сядь с ней сзади.
Водительское кресло до упора назад, не стал настраивать зеркала. Шумно срываю машину с места. Подрезал на выезде с прилегающей, на первом перекрёстке проползаю направо на красный… Встречаюсь в отражении с раскрасневшимися глазами и сбавляю скорость. На последнем светофоре мне осталось 47 красных секунд. Я выкатываюсь максимально далеко за стоп-линию, желая сразу сорваться в левый поворот. 38 красных секунд светофора. Руки передавливают отмёрзший пластик руля. 25 красных секунд. Справа сзади Катя гладит голову пса на своих коленях. 13 секунд. Я готовлю первую передачу, выворачиваю руль. 6. 5. 4. 3 секунды...2...жёлтый…
Резко дёрнувшись, машина выкатывается на встречку. Из-за поворачивающего налево встречного такси выныривает ночной лётчик, удачно попавший на скорости в переключение светофора. Мы оба поставили на жёлтый и сошлись на одной полосе. Втыкается вторая, я отчаянно жму акселератор. Сквозь моё правое и его лобовое стёкла мы смотрим друг на друга. Он в панике давит на тормоз. Сзади вскрикивает Катя…
— Надо резать. — молодой ветеринар ощупывает собачий живот. — Если латекс перекрыл сфинктер желудка, он не выпускает его содержимое в кишку, желудок раздувается, передавливаются вены и артерии. Можно зондом выпустить газ, это даст ей облегчение, но клиническую картину не изменит. В кишке и желудке начнётся некроз тканей, вы потеряете собаку. Ждать нельзя, у неё очень низкая температура — это плохой признак, а шансы при полостной операции в такой ситуации 50 на 50. Аккуратно разрежем, вытащим инородный предмет и подошъём. Я сегодня без дежурной медсестры, вы мне поможете. Вот перчатки.
Моя собака лежала на металлическом столе под яркой лампой. Моя девушка стояла согнувшись, облакачиваясь на белую стену и обхватив себя за плечи. Меня тошнило. Перчатки выгладили мои пальцы, руки стали словно чужими. Вафле ввели наркоз. Катетер белел на коричневой шерсти.
Скальпель плавно въезжает в кожу, она растекается по барабану живота. Тугой розово-красный мешок, перетянутый белыми жилками также легко поддаётся инструменту. Я придерживаю края желудка, врач запускает в разрез два пальца, выдавливая воздух и жёлтую слизь.
— Есть! — он вытягивает из отверстия измазанный внутренностями кусок резины. — Сейчас подчистим от лишнего и будем зашивать.
Катя слабо улыбнулась в углу, я выдавил усталую улыбку в ответ.
— В следующий раз будьте аккуратны, если собака тянет всё в пасть. — Доктор сделал несколько аккуратных белых стежков на ярком мясе внутренностей. — А лучше воспитывайте, собака ещё молодая… На улице может всякого понатаскать.
Нормализовавшийся желудок скрыл своё нутро. Портной завязал узел, отрезал лишние нитки и замер, склонившись над телом собаки. Пальцы на бедренной артерии вдавились в шерсть. Пауза. Шаг назад.
— Она не дышит. Соболезную…
Рядом всхлипнула Катя. Я посмотрел на неё, на собаку, на врача…
— То есть не дышит?.. В смысле “соболезную”?! Давай искуственное дыхание, реанимацию, мы в больнице, блядь! Что ты стоишь?!.. — Я обошёл операционный стол. — Коли адреналин, слышишь?.. Давай, ну!
Он сделал ещё два шага назад.
— Это наркоз… Успокойтесь! Я всё понимаю, но вашу собаку не спасти, хоть обколи её адреналином. Простите, так бывает, я не могу помочь…
Он отошёл до стола, сел и начал заполнять бланк. Я хотел броситься, схватить его за шкирку и заставить что-то сделать… Сзади подошла Катя и уткнулась мне в спину, ладони накрыли мои руки. Оборачиваюсь и через её голову смотрю на труп моей собаки. Синюшная пасть Вафли раскрыта. Два комка, слёз и тошноты, подкатываются одновременно ко мне, бьются в моей голове и рассыпаются. Моё каменное лицо не выражает ничего и теряется в бледности стен.
— Вы можете оставить её здесь на утилизацию. Можете забрать, тогда мне надо подшить кожу, чтобы органы из брюха не вываливались при транспортировке. Но я советую оставить, так проще.
Сижу на заднем сиденье с холодной мёртвой собакой на коленях. Мы стоим на парковке у клиники. Табло показывает 5:43.
— Егор, куда ехать?
— Ей надо полежать на её подстилке… Будто всё хорошо, ей надо прилечь на дорожку… Мне надо увидеть ещё раз, что всё хорошо… — Мой голос стал чужим и тихим. — Потом я похороню её, в багажнике есть сапёрная лопата.
— Егор… Прости меня…
Я не ответил.
Первая выученная команда Вафли — дай лапу. Вторая — дай другую. Дай лапу, дай другую, говорил дед и хихикал как ребёнок, держа за лапы стояющую на задних собаку.
— Дай лапу… Дай другую… — я трогаю подушечки пальцев пса.
— Гоша, прости…
— За что, Катя?..
Мы остановились у подъезда, а я всё сидел. Я сидел, не в состоянии двинуться, потому что боялся пройти по тому же пути. Катя открыла мне дверь машины. Катя открыла мне дверь подъезда. Катя открыла мне дверь квартиры…
Нога об ногу, как в детстве, стянуть зашнурованные ботинки в коридоре. Перешагнуть и запнуться. Упасть. Уронить ценный груз. Увидеть как тяжело падает тело перед тобой, разрываются слабые швы, вытекает желудок, печёнка, кишки. Лечь и обнять грязное кровавое родное тело. Заплакать. Рыдать навзрыд. Захлебнуться слезами, соплями. И стихнуть.
Мы стоим на коленях и собираем склизкий мусор в пакет. И всё уходит сквозь пальцы, ускользает, уворачивается и сбегает. Большим мешком словно пелёнкой сматываю полегчавшее тело.
— Я пойду с тобой. — Катя решительно накидывает куртку.
— Нет.
— Мне тоже больно…
— Я знаю.
Лифт приезжает сверху, вхожу в него. Моя рано встающая соседка смотрит на меня с ужасом. Я нажимаю кнопку один и смотрю ей в глаза.
Я жду, что она что-нибудь скажет. Хочу взорваться и выкричать на неё свою боль. Я перемазан кровью, желчью, недопереваренным говном, на руках как ребёнка держу безжизненное животное, голова которого торчит из мусорного пакета. В отдельном пакете болтаются собачьи внутренности. От меня разит.
Она думает, что я кончил собаку. В её взгляде читается страх сплюсованный с “я же только попросила потише”. Тупая мразь.
Закоченевшие голые руки вбивают лопату в мёрзлую землю. Снег тут же накрывает свежую рану. Новый взмах. Ещё один вырванный клок земли. И Вафля на дне ямы.
Меня всегда завораживал обычай на похоронах — бросать горсть земли в могилу. Люди каждый вкладывается в то, чтобы закопать ушедшего. Но есть в этом ритуале, в этой очереди грязных ладоней, что-то по-настоящему почтительное… На похоронах деда я долго стоял с влажной после дождя землёй в руке… И вот я снова здесь.
Бросаю горсть. Спи.
Закапываю.
Грязный, замёрзший, жалкий — я возвращаюсь домой.
На шестой день моего молчания Катя не выдержала.
— Эй, ты не один! — Она пытается встать на линию моего взгляда. — Прекрати упиваться своей болью… Подумай обо мне, подумай, что я чувствую, что я… Что я как-будто виновата в том, что отобрала у тебя Вафлю, будто отобрала твоего деда, твою память и все твои истории о нём. Ты смотришь на меня так, будто я виновата! А я не виновата!
— Я не смотрю на тебя так…
— Именно так! И мне тоже плохо, Егор… И это была моя собака тоже! Почему ты всегда так нянчишь свои чувства, свои боли и так равнодушен ко мне?! Откуда в тебе столько равнодушия, Егор?.. Почему я прошу у тебя прощения, хотя это была и тупая случайность, почему я утешаю тебя, хожу за тобой… И почему ты даже не обнял меня за эту неделю? Почему весь ты всегда только о себе? Что с тобой не так? Что со мной не так?! С нами что не так, Егор?..
Она вытерла помутневшие глаза и посмотрела на меня выжидающе. Я отвёл взгляд и опустил голову. Мне нечем, кроме как молчанием, ответить на её правоту.
— И я не хотела говорить этого… Но это всего лишь собака… Жизнь продолжается.
Наше счастливое будущее резко встало и не оглядываясь навсегда вышло прочь.
А через две недели, стоя между коробок со своими вещами, я получил сообщение “Егор, я беременна. Позвони мне.” Отложил телефон и опустился на пол.
Смерть подыграла жизни. Или наоборот.
Наше прошлое, которое мы никогда не сможем перешагнуть. Перешагнём и запнёмся, обронив свои кровавые внутренности, измажемся ими и плачем.
Длинные гудки. И всё.

Кисель (рассказ)

Обычно моя смена начинается в 7:30, но сегодня я был за баром в начале восьмого, не в состоянии пролежать с открытыми глазами ещё полчаса. Прошёл квартал до кофейни по привычно пустынным улицам, сегодня как-то особенно безлюдным, мне даже показалось, будто за три минуты пути я не встретил ни одного человека. Впрочем, виной этому ощущению жёсткий зимний ветер, который заставляет запрятывать лицо поглубже в воротник куртки и смотреть себе под ноги.

Марзокка выдавливает мне шот двойного эспрессо, молоко бешено вскруживается под струёй капучинатора и небрежное сердечко венчает мой утренний флэт. Уткнувшись в безопасность углового столика, я держу спиной и плечом соединение стен, наслаждаясь ощущением надёжности двух сторон света...

— Работаешь?

Я вздрогнул, не заметив вошедшего. Невысокий мужчина в лёгком сером пальто полуснисходительной улыбкой обнажает неестественно ровные зубы. Лакированные ботинки вбивают снег в коврик с силой скакового жеребца перед стартовым выстрелом.

— Конечно, здравствуйте — досада от нарушенного покоя протиснулась меж двух слов и скрылась за дежурной улыбкой.

— Капучино большой, я здесь посижу…

Молка смахивает в рожок 19 грамм, которые темпер сдавливает в таблетку. Эспрессо двумя мышиными хвостами проливается в большую чашку. Грею молоко до 70 градусов, после секундного колебания рисую тюльпан. Всё это под прищуренным взглядом голубовато-серых острых глаз, утопленных в паутине морщин.

— Пусто у тебя сегодня?

Мои приподнятые широкие плечи и резко опущенные уголки тонких губ ансамблем отыгрывают невербальное “не знаю”, я отношу чашку на столик и прячусь за барной стойкой, имитируя наведение порядка в итак вылизанном баре.

— Холодно у тебя…

Вкрадчивожёсткий голос второй раз усиливает связку “у тебя”. Мой взгляд соскакивает на дисплей климат-контроля, светящийся уверенными двадцатью четырьмя градусами плюса внутри и симметричными цифрами минуса снаружи. На крюке у входа повесилось не по сезону тонкое пальто, алые кончики ушей пришедшего кричали об отсутствии головного убора — пространство нашпиговано дешёвыми поводами поддержать бессмысленный, но профессионально необходимый разговор бариста и гостя. Я одну за другой медленно перетираю чашки с сосредоточенностью ювелира или часовщика...

— Нечасто мою работу удаётся совместить с чем-то приятным, а кофе просто отличный… Спасибо, Егор!

Рука вздёрнулась к груди, ощупав пустоту на месте бейджика — я никогда его не носил, испытывая неясное чувство тревоги, когда незнакомые люди называли меня по имени.

— Ты ничего не помнишь, да? Так бывает, иногда помнят сразу, иногда людям нужно время, чтобы вспомнить события, непосредственно предшествующие их… Егор, ты мёртв. Ты умер. Добро пожаловать в загробную жизнь!

Мой исподлобный взгляд всверлился в обладателя снисходительной полуулыбки и издевательского тона.

— Расплатитесь за кофе и идите на свою работу. Всего доброго.

Этому человеку будто вырезали улыбку, только не джокеровскую широкую, а в виде ухмылистой и несимметричной, которую не вытереть с лица. Он встал, обошёл столик со стороны барной стойки, засунул руки в карманы и полуприсев на столешницу, ехидным и спокойным взглядом равнял меня антилопе или кенгуру из местного зоопарка — занятно, как занятно. Вдруг из его рта прорвался быстрый женский голос.

— Вчера в центральном районе города случилось трагическое происшествие: с крыши 16-этажного здания на улице Энгельса прыгнул молодой человек 92-го года рождения. Очевидцы утверждают, что мужчина долго стоял на крыше здания. Вызванные жителями дома спасатели не смогли вступить с молодым человеком в диалог, при попытке приблизиться он прыгнул вниз. От полученных травм мужчина скончался на месте. Близкие и родные покойного в разговорах с полицией заявили, что у того не было каких-либо причин сводить счёты с жизнью. — И дальше своим голосом. — Всё ещё не помнишь?

Воспоминания врезались в стену неприятия этого бреда и рассыпались на десяток флэшбеков: тяжёлые как удары гудки в трубке, обмороженные и застывшие вокруг телефона пальцы, промокшие от снега ноги в потёртых ботинках, прожигающий коньяк в плоской бутылке, бесконечность лестничных пролётов и боль в правом колене на 13-ом этаже, унывный ветер на крыше, пожившее лицо спасателя и протянутая рука, быстро удаляющийся бетонный бортик и рёбра, прошивающие грудь после гулкого удара… Всё так реально, будто это действительно было.

— Ты не доверяешь людям, в этом была твоя проблема. Всё время требуешь доказательств, даже близким приходилось постоянно доказывать свою любовь. Заметил, что на улице никого? Это имитация твоих привычных двух кварталов, как аттракцион в парке. Итак, слушай меня...

Дверь хлопнула у меня за спиной, ветер с кристаллами колючего снега впился мне в лицо. Тишина. Нет, ТИШИНА. ТИ-ШИ-НА. Это слово должно было быть написано транспарантными красными буквами на белой стене, чтобы как-то описать происходящее за стенами кофейни. Ветер в утренних сумерках — это всё, что осталось от богатого звучания мира. Постапокалиптичное пустынство за половину секунды вгоняло в панический страх. И только схвативший за позвоночник холод не давал мне успокоенности от мыслей, что это сон.

На парковке напротив кофейни стоит болезненно знакомый синий Хёндай. С заколотившимся сердцем прошарил взглядом его пустые внутренности, бывшее родным в лучшие времена пассажирское кресло, дёрнул запертую дверь, рефлекторно оглянулся по сторонам, обнадёженными собачьими глазами выискивая фигуру, которую узнаю в любой толпе...

Ни одного человека, закрытые двери, запертые припаркованные машины, всё будто плохо прорисованный мир в компьютерной игре из детства. Минутный спринт до следующего перекрёстка. Я добегаю до него и вваливаюсь в воздушный кисель: ноги будто пробиваются через толщу воды, на грудь давит встречная пустота, делаю рапидные шаги, которые не сдвигают меня ни на метр. Отваливаюсь назад и снова отчаянно вбегаю вперёд, прокарабкивая дорогу к миру за пределами двух кварталов, застреваю в невидимой мягкой стене, мышцы спазмирует от напряжения... Я сдаюсь. Дальше идти некуда.

Холод выталкивает меня в движение обратно. Дорогой я внимательно смотрю в тёмные окна, отзывающиеся недвижимой пустотой своего нутра. Осматриваю заборы, стены, знаки, столбы, вывески — всё то, на что не обращал внимания в прежние дни, быстро шагая от точки до точки. Крыльцо кофейни остаётся по правую руку, медленным шагом мимо него и до противоположного пересечения улиц, на которой упёрся в такую же ватную незримую стену. Я кружусь на перекрёстке в поиске ответа, облизываю вниманием все стороны света. Пусто.

Казалось, тот день должен быть особенным, каким-то значимым и трагично торжественным. Ничего этого я не почувствовал. Выспался, сходил на дневной сеанс в кино, оплатил коммунальные, обсудил с друзьями планы на выходные, купил продукты и туалетную бумагу, перекусил, полистал соцсети, написал записку на пару строк, всё буднично и спокойно, вышел из дома и прогулочно дошёл до многоэтажки через два дома, сделав небольшой крюк. Боли я точно не помню, помню только сомнения на пути вниз между седьмым и шестым этажами.

— Осмотрелся? — приветствие сопровождалось смешком.

— Ты, получается, дьявол?

Его густые брови уползли к линии волос, глаза выпучились, шея потянулась в мою сторону, улыбка растянулась шире обычной и он засмеялся. Заливистым, счастливым и искренним смехом.

— Твоя вторая проблема — слишком высокое мнение о себе. Ты всерьёз думаешь, что твоя смерть это повод для работы самого Дьявола? Он любит персонажей поинтересней, злодеяния поувесистей, его личная работа — это ручное, филигранное искусство, здесь же… Впрочем, ход твоих мыслей верный — ты в аду. Проходи, садись, мне надо сделать свою работу.

Меня била дрожь, то ли от возвращения в тепло, то ли от страха. Придавленное ужасом любопытство выглянуло из меня. Я налил себе кофе и послушно сел. Он говорил медленно, выговаривая каждую букву.

— Итак, я… не знаю, какое слово тебе будет понятно… Харон? Или может быть Вергилий, как в версии Данте? На самом деле меня зовут Ликург, я один из тысячи проводников в аду. Только провожать сейчас не приходится, наше дело — рассказать всё, так сказать обрисовать ситуацию вновьприбывшим. Чаще всего для того, чтобы увеличить их страдания — сам не рад, но работа есть работа… Ты в аду, но ад нынче не тот, что во времена того же Данте. Все эти котлы и вилы… прошлый век! Впрочем, ведь Данте Алигьери был последним вернувшимся из ада, он продал душу Дьяволу за круиз по подземному миру. Вряд ли оно того стоило: его душа теперь любимая игрушка нашего босса, а взамен он получил лишь всемирную славу за свой путеводитель. Теперь Круги — это старые пустые районы, туда водят на экскурсию новых проводников — только и всего. Цепи ржавеют, бесы скучают, смола кипит не наваристая… Сейчас здесь всё совершенно иначе, идём в ногу со временем. Индивидуальный ад для каждого! Биг дата, машинное обучение и всё такое — каждый получает свою версию ада из своих самых больших страхов и острых болей…

Сквозь панорамное окно было видно три четверти машины, которая могла украсть моё внимание даже у того, кто раскладывает по полочкам сумасшествие.

— И что, это всё? — я почувствовал некое успокоение, дрожь прошла. — Просто мой замкнутый обычный мир, но без людей и есть мой ад? Это для меня самое страшное? Одиночество? Только и всего?..

— “Одиночество? Только и всего?” — Ликург сказал это моим неприятным голосом. — Если ты такой стойкий, то почему такой мёртвый? Только и всего… Думается мне, что тебе бы и этого хватило, но это не всё. Знаешь, в чём было несовершенство старого ада? Вот возьмём тебя. Очевидно, твой круг был бы седьмой, для насильников над собой: стоять тебе деревом, которое терзают гарпии, те ещё суки. Но подожди, ты же был гневлив, добро пожаловать в пятый круг, болото ждёт. А как же свинцовая мантия из восьмого круга? А второй круг? За него я лично тебя не виню и даже завидую, но истязание бурей согласно правилам ада… Ну и конечно, высшее адское признание, лёд девятого круга, круга для предателей, ты понимаешь.... И что с тобой делать? Водить из круга в круг? Не разорваться же тебе… Извини, адски люблю каламбуры. В общем, работа у нас теперь не пыльная, вива технологии!

— Можно мне задать вопрос?

— Налей ещё кофе, с собой... Чей ад тебя интересует? Мне нельзя рассказывать, но иногда я нарушаю правило — в благодарность за кофе, например.

— Отец.

— Камера два на четыре метра, твой отец, твой отец, твой отец и ещё один твой отец. Хотел бы себе четырёх отцов?

— А рай? Он так же устроен?

Он неспешно подошёл к стойке, взял салфетку, промакнул губы и бросил передо мной, смотря в стену пустым взглядом. Может шипение капучинатора напомнило ему звуки горящей кожи в аду его молодости, глаза его пропитались ностальгическим блеском. Я закончил капучино размашистым сердцем, закрыл стаканчик и услужливо пододвинул своему проводнику.

— Рая нет. В нём нет необходимости. — он снял пальто с вешалки. — Одинокий больной старик сидит отшельником среди облаков, не дождавшись ни одного путника. Он давно не меняет позы и, кажется, сошёл с ума. Ни одно его создание не стало достойно рая — весомый повод разочароваться в себе. По сути Бог тоже заперт в своём одиночном аду — дьявольский мир победил. Все попадают в ад.

Театральный разворот на пятках туфлей, развевающиеся полы пальто, вскинутая рука в широком жесте…

— Твой ад — это ожидание. То, от чего ты бежал в мир иной, не отпустит тебя никогда. Ты видел её машину у крыльца? Это напоминание. Когда она умрёт, она окажется здесь, зайдёт в эту дверь и будет рядом с тобой. Только когда это будет? Через месяц, год, пять или пятьдесят пять? Ты будешь каждый день ждать её. Как ждал при жизни, изъедал себя в ожидании её сообщений, звонков, встреч… Тебя сейчас не мучает совесть, что ты уже пожелал её скорейшей смерти? Только ради себя. Разве это любовь, Егор?.. И занятный факт: её ад — он здесь. Подумай об этом. А когда она окажется здесь, вы устроите ад друг для друга без нашей помощи... Добро пожаловать в Ад!

И вот я остался один. Зачем-то протёр стол, помыл чашку, поправил стулья. Сел на пол, облокотившись спиной на барную стойку. Дверь прямо передо мной.

Я заплакал.

От невозможности что-то исправить, объяснить и поступить иначе, за свою судьбу, за неё, от абсурдности и глупости… В попытках вытирать влагу с лица я будто мыл руки солёной водой. Когда слёзы кончились, оставив за собой паутинную пелену на глазах, чувство раздавленности, тревога и боль сжали меня и не отпускали уже никогда. Мне предстояло прожить нескончаемую вторую жизнь, о которой мы все мечтали на живом берегу, но которая, в отличие от первой, не оставляла никакого выбора.

Делая глубокие вдохи, я приготовился к бесконечности.

Дверь отворилась. Заплаканная, съёжившаяся, с большими голубыми глазами и растрёпанными волосами, она смотрела на меня, губы её дрожали, руки бессильно опустились. Моя боль разом стала несоизмеримо ничтожной по сравнению с болью в ней...

— Привет…

— Егор… Я ненавижу тебя.

28 (рассказ)

...и ещё двести останется на такси.

Маршрутка толкалась по снежным колеям, продвигаясь в каньон спальных районов. Справа, в 16-ти этажных клетчатниках квартир, горели почти все окна. В таких же домах слева за 4 километра городского шоссе горело только одно окно. Эти дома должны были сдать к новому году, но за 7 часов там вряд ли появится жизнь.

Пальцы левой ноги начинало ломить, пошевелить ими не давали тесные валенки. Щель в двери пускала улицу в разбитый салон газели. Удачно присевший подросток грел ноги об радиатор под сиденьем. Радио издавало хрипение. “Это самый холодный канун Нового года за последние 30 лет”. Слабость от голода заставляла облокачиваться на ледяной корпус, впитывая плечом его холод. В кармане грел оптимизм в форме толстой пачки купюр. Прозвучала забытая мелодия пришедшего сообщения. Это мама — “Сын, позвони”.

Иду от остановки к нужному дому в обход стройки мимо безапелляционного баннера на парадной стороне забора “Жить в Самоцветах — это мечта!”. Уверен, жители района мечтали о большем. Машины мечтателей облепили три заселённых дома словно пчёлы. Детская площадка, ряд машин, мусорные баки, ещё ряд машин и ещё ряд. Звоню в квартиру 101.

“Здравствуйте, праздник заказывали?”

В лифте играла бодрая латиноамериканская музыка, она своим звучанием должна говорить — вы едете вверх. “Куплю двери, ванны”. На 6-ом этаже тихо и глухо, никто не ждёт, две минуты, три, пять, десять. Холодные ступени под задницей обещают простуду или хотя бы импотенцию. Шарю по карманам куртки: деньги (на всякий случай снова пересчитал — 69300), телефон, пачка кента. Внутри две сигареты, зажигалка и смятая упаковка с одной жвачкой. Куртку в мешок, привычным движением надеваю красную шубу, затягиваю пояс, на голову шапку. Содержимое карманов куртки я на всякий случай перекладываю в шубу. Из 101-ой выкрадывается рыжий мужик в гавайской рубашке, спортивных штанах и сланцах.

Ты Дед Мороз? — на всякий случай уточняет гаваец. — Вот айпад старшему, кукла младшей… Ты пьяный что ли?.. Ладно, надевай бороду, заходи через пару минут.
У меня нет бороды.
В смысле? Нахер ты нужен, Дед Мороз без бороды?

Бороды действительно не было, её сорвал бухой здоровый папаша с прошлого заказа.

Рыжий застыл в нерешительности: сказать своим, что деда не будет ему не хотелось. Может он любит своих детей или не любит их недовольные вопли. Наверное, только любовь могла подсказать ему решение. Он принёс клей БФ и две больших упаковки ваты. Мне было всё равно, мне просто нужны были его деньги.

Жена два вечера подряд резала палец ножом, — пояснял мой гримёр, размазывая клей мне по щекам. — я в шутку купил 10 упаковок ваты. Скажи, смешно?
Деньги вперёд.
Смотри, 1400 по тарифу, минус 100 за вату, минус 100 за клей, ну и 200 за мою работу будет справедливо, ну?

Мы сошлись на 1200.

Запах печёной курицы скрутил желудок. Я сглатывал слюну и плёнка клея натягивалась на подбородке. От слабости хотелось сесть и прошибал пот. Мешок весом в несколько килограмм оттягивал руку. Пройду мимо зеркала быстрым шагом.

//Я — настоящий Дед Мороз,
Я вам известие принес,//

Женщина в комнате сделала движение в мою сторону, так и замерла в полуобороте. Чуть приоткрыв рот и переводя взгляд с меня на мужа, с мужа на меня, она размахивала своими большими ресницами и взлетала.

//Что Новый год уже в дороге
И скоро будет на пороге!//

В знак признания моей бороде, она к махам ресниц добавила махи руками. В её глотке зарождались слова, но я не сдавался и повысил голос.

//Вы чуда ждете? Чудо будет!
Ведь Дед Мороз не позабудет…//

Кудрявая девочка закричала “Дедушка!”, мальчик более прозорливо крикнул “Айпад!”.

Дверь за мной закрылась хлёстко и однозначно. На выходе зеркало было прямо напротив. Вата расхлесталась по лицу скомканными клочками, открытые куски кожи на подбородке блестели, лицо походило на морду плешивого пуделя, больного оспой. Вниз лифт спускался под минорное пианино — ты падаешь вниз, напоминаем. В тамбуре подъезда я закурил и под тусклой лампой в 40 ватт, сщурив глаза, пересчитал деньги — 70500 рублей, ровно нужная сумма.

Через 9 широких шагов в сторону от подъезда я понял, что забыл мешок с курткой. Воспоминание о курице, детях и надрывном голосе этой бабы вызвало тошноту. 7 шагов назад, 4 вперёд, ещё 2 назад и снова резко прочь от подъезда. Сквозь торопливый шаг я на ходу отдирал обрывки ваты и клея, который намертво въелся в замерзающее лицо. Кожа после избавления от жёсткой плёнки саднила, в вырванной вате торчали тёмные коротокие волоски моей родной бороды.

Широкая дорога в 8 полос уходила в сторону центра, превращалась в шоссе и выдавливала пешехода прямо на проезжую часть. Валенки скользили, скидывали меня под колёса редких машин. Наклонившись под встречный ветер, подняв воротник и не вытаскивая рук из карманов, я лбом вперёд продвигался по безжизненной стороне улицы.

Справа чернели монстры недостроев, словно карстовые скалы зияющие многочисленными дырами. Единственное горящее окно на этой стороне, было и единственным со вставленной оконной рамой. Эта сюрреалистическая картина, где среди стройки, в доме без крыльца, без верхних этажей и крыши, была, наверное, историей про человека, который держит свои обещания. Он обещал новый год в новой квартире — свет горит, ёлка стоит. Я почувствовал единение с этим вымышленным упрямцем — сегодня я тоже сдержу обещание. На живом берегу бетонного массива табло над вывеской кальянной сменяло “Тебе сюда!” и “- 28С° 18:13”. Мне нужно пройти 5 километров за 47 минут, чтобы успеть...

Гудок и ещё гудок. Сердце подскочило и выбило ритм чечётки, полувскрик выдавил себя из горла, тело неловко дёрнулось, нога скользнула назад, а туловище отправилось дальше. Не успев вынуть руки из карманов, я рухнул негнущимся корпусом вперёд, оставив отпечаток лица на придорожном грязном сугробе. Счастливые гласные от проехавшей машины оглушали. Злость выдернула меня из снега, ещё раз упав, я закричал матом. Мороз стягивал кожу не хуже БФ, я ускорил шаг.

Когда-то я прочитал, что советские узники северных лагерей ломались быстрее заключённых в лагерях Средней Азии. Холод выколачивал из людей героизм, принципы и волю. Постоянное переохлаждение действовало лучше побоев, унижений и угроз. Холод берёт всех.

Через час иду по улице с пустыми карманами. Деньги сменялись на возможность сдержать обещание. И эта возможность до белых костяшек сжата сейчас в моём кулаке. 2 квартала до сдержанного слова. 4 дома. Перед её двором я замедляю шаг, делаю глубокие вдохи, не могу перестать преступно оглядываться. Закуриваю последнюю сигарету. Свет в окне горит, а я как мотылёк под лампой, который разучился летать. Докурив, жую последнюю жвачку, отчаянно пытаясь хождением челюстей унять дрожь.

“Привет. Выйди, пожалуйста, во двор.”
“Зачем?”
“Пожалуйста”
“Я не могу”
“Почему? Я поднимусь?”
“Сейчас выйду”

Шнурки её зимних ботинок не завязаны, наспех завёрнуты вовнутрь. Накинутый капюшон куртки бросает тень на глаза и я их почти не вижу. Руки берегутся в карманах.

— Ты всегда повторяла, что данные обещания нужно сдерживать. И злилась на меня, когда я этого не делал. Меня не было рядом почти полгода, но в моей голове ты была постоянно. Я знаю, что это жестоко сейчас так говорить, пропадая так надолго, но мне нужно было это время, чтобы понять, кто я и куда иду. Прежде чем… Всё сейчас звучит глупо и пафосно, но так и должно быть в этот момент, наверное. Я обещал, что всё закончится кольцом… Выходи за меня?

Кулак наконец-то разжимается, я открываю коробочку. Удерживаюсь от того, чтобы встать на колено. Пауза приобретает устрашающую глубину. Она достаёт из кармана правую руку и поднимает её вверх тыльной стороной ладони. Капюшон чуть откидывается и я наконец вижу её глаза, в которых не могу ничего прочесть. Рука поднимается чуть выше. На безымянном пальце отблёскивает тусклое свечение фонаря. Снег подо мной будто становится мягким, мне сложно устоять на ногах. Качнувшись, делаю шаг назад. В 2 метра между нами обрушиваются 7 наших общих лет. Я стою в начале, она выкарабкивается из конца истории. Вдруг стало очевидно, какая она сильная. Мы молчим.

Прости.

Мне не хватает воздуха, слов и ощущения реальности, чтобы ответить. Металл подъездной двери отбивает финал. Я поднимаю глаза на окно.

Чуть сгорбившись, прошаркиваю в глубину дворов и растворяюсь красным пятном в их темноте. Одна ладонь сжимает другую. Кольцо нашло своё место на фаланге мизинца. Блоки гаражей обступают меня, я ложусь на сугроб, ласково принявший и обнявший. Сегодня сделано столько шагов, мне нужно отдохнуть. Негромко шумит ветер.

Как мне хочется быть способным что-то изменить, держать свою жизнь в руках. Иметь ясную цель и двигаться к ней, невзирая на направление течения. Как я хочу знать, куда мне сейчас пойти. Надо мной ни одной звезды, а я любую готовь посчитать за путеводную.

В голове почему-то всплывают бесконечные числа: 101 квартира, 8 полос, 28 градусов… Дрожь проходит, поворачиваюсь на бок. Вспоминаю, что так и не позвонил маме, завтра надо обязательно позвонить. Сейчас уже не могу, а завтра надо обязательно. Она, наверное, расстроится…

Я точно знаю, что ещё застал полночь и салюты нового года. Слышны были невдалеке голоса счастливых людей, где-то лаяла собака, взрывались фейерверки… И я был будто бы рядом со всеми, я тоже радовался и смеялся, улыбался сквозь закрытые глаза и искрился бенгальским огнём.

А потом огонь погас. И наступила полная тишина.