Пишу рассказы. Ничего более.

Позднее Ctrl + ↑

Вафля

— Ко мне! Вафля! Ко мне!
Пёс радостно закрутил вираж в глубоком снегу и расхлябистым галопом устремился в мою сторону, размахивая безалаберным языком из зубастой улыбки. За пару метров до меня собака меняет направление, пытаясь увернуться от широко расставленных рук. Мой вратарский прыжок валит её на землю. Мы быстро вскакиваем, поднимая за собой ворохи снега. Вафля, оборачиваясь, даёт дёру. Снег за шиворотом быстро размокает влагой на моей разгорячённой спине. Чуть не догнав дворнягу, разворачиваюсь и бегу прочь. Она делает широкую дугу и бежит за мной, догоняет, я как симулянт на футбольном поле падаю подкошенный, Вафля прыгает сверху и жёстким языком лижет мне лицо. Хлопья снега третьи сутки медленно опускаются сверху.
Из окна седьмого этажа на пустырь смотрят большие голубые глаза. Наши собачьи игры выгибают точёные широкие губы в улыбку. За стёклами пахнет едой. В квартире тепло. Катя в домашней майке с открытыми плечами, на которые спадают длинные волосы. Она стоит, облокотившись на проём окна, изогнувшись длинным стройным телом танцовщицы. На плите греется суп.
— Вафля, домой! — горячим дыханием я замаливаю вину перед кистями за потерянные на той неделе варежки.
Собака послушно засеменила к подъезду, то и дело останавливаясь. В первые дни после смерти деда она не отходила от меня дальше пяти метров — страх от потери хозяина заставлял её держаться хоть кого-то знакомого. Мать предлагала отдать пса в приют, а мне показалось это предательством. Если есть кто-то, кого любит любимый тобой человек, то это и твоя любовь тоже. Я очень любил дедушку, поэтому в моём съёмном жилье стало нас двое: я и Вафля.
Дед был трепетным и тихим стариком, он мог часами перебирать старые письма, фотографии или в парке смотреть на прохожих, кажется окончательно уйдя в созерцательную стадию жизни. Мы купили ему телефон, но он никогда не звонил первым. Не хотел вторгаться в наши, как ему казалось, активные и полные делами жизни. Поэтому, когда он принёс в свою квартиру полумёртвого щенка с улицы и стал активно возиться с ним, как со мной и сестрой в нашем детстве, это стало радостью. Он будто вернулся в то время, когда хотел не только смотреть за жизнью, но и участвовать в ней. Назвал девочку Вафлей и я только с ухмылкой отвёл глаза, не став объяснять обидное значение слова.
Щенок оказался совсем плох. Брошенный бродячей сукой, потасканный то ли котами, то ли воронами. Ветеринары первые несколько месяцев не давали гарантий, что она вообще выживет. Всё думал, что же будет с дедом, когда маленькая Вафля покинет нас. А вышло совсем наоборот. Большая коричневая дворняга ждёт меня у подъезда, а деда уже три года нет.
У лифта мы нагнали мою соседку сверху, пожилую женщину учительского поведения. Я взял пса за ошейник, приняв чуть согнутую неественную позу, и поздоровался.
— Здравствуйте… — она многозначительно растянула слово, добавив выразительно неодобряющий взгляд в громкую паузу. — Мне кажется ваша собака лает.
— Ну да, она же собака, это не кот. — сказал я, входя в лифт.
— Нет, вы не поняли меня, молодой человек. Ваша собака лает ночью. Я сплю чутко и иногда просыпаюсь непонятно от чего. Лежу и не могу понять, что меня разбудило. И тут сегодня я поняла. Да, представляете, я поняла! — она торжествующе вскинула подбородок. — Это ваша собака! Гавкнет… а потом молчком! Дождётся, когда я усну и снова гавкнет! Чует, значит… Мне всё слышно, что у вас происходит, а мне вставать рано! Сделайте что-то со своей псиной, иначе я приму меры, слышите?
Час назад в этой кабине я целовал самую красивую женщину в городе. Эротика зимнего пуховика на Кате меня не останавливала. Моя кисть скользнула под толстый слой одежды, опутав её хрупкую спину. Она откинулась на сгиб моей руки, запрокинув голову и мы целовались. Стена напротив нашей двери приняла напор лопаток девушки, одной рукой я достал связку ключей и наощупь открыл дверь.
— Подожди… Чёрт, я забыл! В аптеку не зашёл…
— Серьёзно? Ну Егоооор… — Катя разочарованно выдохнула и опустила руки с моих плеч.
Моя улыбка медленно выползла на лицо. Глаза заискрились удовлетворением от  искреннего расстройства любимого человека. Я пластичным движением выдернул из нагрудного кармана упаковку презервативов.
— Ты засранец, Гоша… — она проулыбалась этими словами мне в шею. — Я люблю тебя…
Замедляющиеся колебания хвоста проигнорированной Вафли немым морализатором мигали в конце коридора. В его начале брошенные куртки, скинутая обувь, зубами разорванный полиэтилен упаковки… Ловко распечатать мне никогда не удавалось.
Два года и один месяц. Из которых два года и две недели мы живём вместе. Вы совершаете ошибку! Но жизнь словно слепляла нас вместе. Кате надо было съезжать с квартиры, а мы за первые полмесяца не провели ни дня врозь… Да и c Вафлей они поладили.
Обычно секс в живущей вместе паре быстро уходит в горизонталь. Или только у меня так? Теперь он не где-то рядом и где-то между, а превращён в предмет тщательных раздумий лёжа под одеялом, после позднего ужина, душа и чистки зубов. Мы будем вместе вечность, неужели не успеем потрахаться завтра? Наша с Катей вертикаль высилась монументом. И мы даже почти не ссорились.
Завязанный презерватив с моей спермой лёг на вершину ведра. Мусор, который мы как всегда забыли выкинуть утром: позавчерашняя курица, тухлые овощи, лук... Наша безхозяйственность дурно пахла.
— Так, я понёс мусор и с Вафлей… Погрей пока суп, ага?
— Сегодня у меня была охреневшая заказчица, просто орала в трубку. Я говорю ей: почему вы позволяете себе на меня кричать? А она знаешь что? “Мы вам заплатили немаленькие деньги и я имею право требовать, чтобы вы работали хорошо”... Притом, что это она косячит сама и я за ней косяки исправляю. Я вообще не должна с ними разговаривать, пусть через менеджера всё передают…
Мешок расползся жалкими кусками и изрыгнул свои мокрые внутренности на пол.
— Вафля, нельзя! Место!
Собака осеклась в привычном энтузиазме сожрать упавшее и уплелась к себе. Мы в бытовом синхроне упали на колени и стали собирать склизкий мусор в новый пакет. И всё уходило сквозь пальцы, ускользало, уворачивалось и сбегало. Я улыбаюсь, вдыхая ароматы отходов, смотрю на неё. Катя наклоняется с балетно ровной спиной и улыбается мне.
Улыбаюсь, смотрю на неё, она не улыбается.
— Я пожалуюсь на вас в милицию, я вас предупредила! — крикнула нам попутчица вдогонку на нашем седьмом этаже.
Лифт закрылся и уехал выше, не оставив в моей голове ни мысли о минутном разговоре. Мы возвращаемся домой.
— Лапы! Лапы мыть! Ла-пы… — Катя из кухни спасает наш и так не самый чистый пол от следов нагулявшихся лап.
По знакомой команде пёс устремляется в ванную, перепрыгивает бортик и ждёт. Катя из кухни проходит следом. Разувшись, я бегу за ними, имитирую собачье ворчание, мягко отталкиваю омывателя лап, закидываю руки по плечи за край ванны. Показываю свои лапы и далеко высовываю язык. Собака с испугом смотрит на мои дураковаляния. Катя смеётся волшебными переливами, а я любуюсь складками её улыбающегося лица, которые размечают будущие морщины, причинённые счастьем.
Ужин. Душ. Чистка зубов.
Под нашим одеялом нет места для раздумий. Руки находят притягивающие точки чужого тела, губы жадно ищут другие губы, находят и теряются там. В поцелуях я опускаюсь с её губ на линию шеи и дальше, до груди и ещё ниже, через живот и ближе к дрожжевому запаху её желания. Язык дразнит внутренние стороны её бёдер и пропадает в ней. После уже я нависаю несоразмерно большим телом над ней, она приподнимается и ловит ртом мой член. Рука вытягивается до изголовья и нашаривает там мягкую упаковку. Я надеваю презерватив и вхожу в жарость её тела. Время длится и теряет смысл...
— Егор… Я хочу чувствовать тебя…
Катя мягко и решительно стягивает презерватив, я тут же возвращаюсь в неё и больше нет ни меня, ни её, есть только одни мы, ставшие единым существом. Пот застилает глаза, два тела спаяны горячим и скользким теплом, она изгибается.... Я яростно кончаю в её глубину и всё начинает темнеть. Два тяжёлых дыхания. Я счастлив. Я невероятно, катастрофически и безвозвратно счастлив…
Мир обрыватся в сон.
Где-то далеко скулит собака. Переизученные направления трещин асфальта старого двора. Я перепрыгиваю через них, чтобы не случилось непоправимое. Мне 7 лет. На лавке сидит дедушка, таким я видел его в последний раз. Он тихонько качает головой, смотрит на меня плачущими глазами. В их солёности тонет непонятая мной немая боль. Ширю шаги, быстрее перебираю ногами, но не могу стать ближе. А он всё смотрит на меня, ждёт, смотрит и ждёт. Я пытаюсь что-то прокричать, двигаясь всё быстрее. Лавочка уплывает от меня на отколовшейся льдине асфальта. Полные слёз глаза деда смотрят на меня, они всё дальше, дальше… Где-то далеко скулит собака.
— Вафля, тихо… — хриплый спросонья Катин голос выдёргивает меня из сна.
Ослепляю себя экраном смартфона — 3:47. Где-то рядом скулит собака.
— Она гулять что ли просится? — я спросил в темноту.
— Я не знаю, я сплю, не знаю…
Катя с недовольным ворчанием отвернулась в подушку. Клавиша прикроватной лампы поджигает комнату.
Возле кровати стоит и поскуливает Вафля. Лапы дрожат и подкашиваются, из склонённой к полу пасти вытягиваются струи слюны, оставляя большие мокрые пятна, с бока выпирает огромный раздувшийся живот. Увидев, что ей наконец удалось привлечь моё внимание, она тяжело заваливется набок. Шёпот одышечных вдохов режет тишину. Моё сердце рушится вниз и возвращается на место обмазанное ужасом.
— Катя, проснись! Вафле плохо! — я кричу так, будто пытаюсь вырваться из сна.
— Что?..
Моя задница опускается в лужу собачьей слюны, руки гладят больное животное. При касании живота она высоко скулит. Синевато-бледная слизистая раскрытой пасти струится вязкой слюной.
— Вафля, ты чего? Что с тобой, дружище?.. Вафля…Вафелька... — я причитаю словно деревенская бабка. — Звони в Весту! Вафля, сейчас поедем к врачу…
Девушка сидит со стеклянными испуганными глазами, в оцепенении схватившись за край одеяла. Мой крик оживил её, Катя бросилась к телефону.
— Что сказать?.. Что мне им сказать?
— Собака отравилась, везём, что делать, дать может что-то?!...
На полу отблёскивает серебром разорванная упаковка Контекс. Мой взгляд упирается в неё.
— Катя, стой, ты выбросила презерватив?
— Не знаю, я уснула вместе с тобой…
— Куда ты его дела?!
— Да кинула на пол, не знаю…
Я упал вниз, панически шаря глазами по поверхности пола. Ничего, кроме пыли.
— Блядь! Блядь!.. Сука… Она сожрала его! Она съела его… Сукаааааа!...
Выдернутые из шкафа штаны облепили мокрые бёдра, кофта, носки... Катя быстро говорила с ветеринаром, натягивая джинсы. Я переложил Вафлю на большой сложенный плед и отнёс к выходу. Ей страшно и она пытается встать.
— Егор, дежурный врач там ждёт. Но надо очень быстро ехать…
Уложенная в плед собака скулит на моих руках. Я стараюсь двигаться плавно и приговариваю успокоения. Она доверчиво смотрит на меня, бессловесно прося о помощи. Катя жмёт кнопку первого этажа и закрывает лицо руками.
— Я поведу, сядь с ней сзади.
Водительское кресло до упора назад, не стал настраивать зеркала. Шумно срываю машину с места. Подрезал на выезде с прилегающей, на первом перекрёстке проползаю направо на красный… Встречаюсь в отражении с раскрасневшимися глазами и сбавляю скорость. На последнем светофоре мне осталось 47 красных секунд. Я выкатываюсь максимально далеко за стоп-линию, желая сразу сорваться в левый поворот. 38 красных секунд светофора. Руки передавливают отмёрзший пластик руля. 25 красных секунд. Справа сзади Катя гладит голову пса на своих коленях. 13 секунд. Я готовлю первую передачу, выворачиваю руль. 6. 5. 4. 3 секунды...2...жёлтый…
Резко дёрнувшись, машина выкатывается на встречку. Из-за поворачивающего налево встречного такси выныривает ночной лётчик, удачно попавший на скорости в переключение светофора. Мы оба поставили на жёлтый и сошлись на одной полосе. Втыкается вторая, я отчаянно жму акселератор. Сквозь моё правое и его лобовое стёкла мы смотрим друг на друга. Он в панике давит на тормоз. Сзади вскрикивает Катя…
— Надо резать. — молодой ветеринар ощупывает собачий живот. — Если латекс перекрыл сфинктер желудка, он не выпускает его содержимое в кишку, желудок раздувается, передавливаются вены и артерии. Можно зондом выпустить газ, это даст ей облегчение, но клиническую картину не изменит. В кишке и желудке начнётся некроз тканей, вы потеряете собаку. Ждать нельзя, у неё очень низкая температура — это плохой признак, а шансы при полостной операции в такой ситуации 50 на 50. Аккуратно разрежем, вытащим инородный предмет и подошъём. Я сегодня без дежурной медсестры, вы мне поможете. Вот перчатки.
Моя собака лежала на металлическом столе под яркой лампой. Моя девушка стояла согнувшись, облакачиваясь на белую стену и обхватив себя за плечи. Меня тошнило. Перчатки выгладили мои пальцы, руки стали словно чужими. Вафле ввели наркоз. Катетер белел на коричневой шерсти.
Скальпель плавно въезжает в кожу, она растекается по барабану живота. Тугой розово-красный мешок, перетянутый белыми жилками также легко поддаётся инструменту. Я придерживаю края желудка, врач запускает в разрез два пальца, выдавливая воздух и жёлтую слизь.
— Есть! — он вытягивает из отверстия измазанный внутренностями кусок резины. — Сейчас подчистим от лишнего и будем зашивать.
Катя слабо улыбнулась в углу, я выдавил усталую улыбку в ответ.
— В следующий раз будьте аккуратны, если собака тянет всё в пасть. — Доктор сделал несколько аккуратных белых стежков на ярком мясе внутренностей. — А лучше воспитывайте, собака ещё молодая… На улице может всякого понатаскать.
Нормализовавшийся желудок скрыл своё нутро. Портной завязал узел, отрезал лишние нитки и замер, склонившись над телом собаки. Пальцы на бедренной артерии вдавились в шерсть. Пауза. Шаг назад.
— Она не дышит. Соболезную…
Рядом всхлипнула Катя. Я посмотрел на неё, на собаку, на врача…
— То есть не дышит?.. В смысле “соболезную”?! Давай искуственное дыхание, реанимацию, мы в больнице, блядь! Что ты стоишь?!.. — Я обошёл операционный стол. — Коли адреналин, слышишь?.. Давай, ну!
Он сделал ещё два шага назад.
— Это наркоз… Успокойтесь! Я всё понимаю, но вашу собаку не спасти, хоть обколи её адреналином. Простите, так бывает, я не могу помочь…
Он отошёл до стола, сел и начал заполнять бланк. Я хотел броситься, схватить его за шкирку и заставить что-то сделать… Сзади подошла Катя и уткнулась мне в спину, ладони накрыли мои руки. Оборачиваюсь и через её голову смотрю на труп моей собаки. Синюшная пасть Вафли раскрыта. Два комка, слёз и тошноты, подкатываются одновременно ко мне, бьются в моей голове и рассыпаются. Моё каменное лицо не выражает ничего и теряется в бледности стен.
— Вы можете оставить её здесь на утилизацию. Можете забрать, тогда мне надо подшить кожу, чтобы органы из брюха не вываливались при транспортировке. Но я советую оставить, так проще.
Сижу на заднем сиденье с холодной мёртвой собакой на коленях. Мы стоим на парковке у клиники. Табло показывает 5:43.
— Егор, куда ехать?
— Ей надо полежать на её подстилке… Будто всё хорошо, ей надо прилечь на дорожку… Мне надо увидеть ещё раз, что всё хорошо… — Мой голос стал чужим и тихим. — Потом я похороню её, в багажнике есть сапёрная лопата.
— Егор… Прости меня…
Я не ответил.
Первая выученная команда Вафли — дай лапу. Вторая — дай другую. Дай лапу, дай другую, говорил дед и хихикал как ребёнок, держа за лапы стояющую на задних собаку.
— Дай лапу… Дай другую… — я трогаю подушечки пальцев пса.
— Гоша, прости…
— За что, Катя?..
Мы остановились у подъезда, а я всё сидел. Я сидел, не в состоянии двинуться, потому что боялся пройти по тому же пути. Катя открыла мне дверь машины. Катя открыла мне дверь подъезда. Катя открыла мне дверь квартиры…
Нога об ногу, как в детстве, стянуть зашнурованные ботинки в коридоре. Перешагнуть и запнуться. Упасть. Уронить ценный груз. Увидеть как тяжело падает тело перед тобой, разрываются слабые швы, вытекает желудок, печёнка, кишки. Лечь и обнять грязное кровавое родное тело. Заплакать. Рыдать навзрыд. Захлебнуться слезами, соплями. И стихнуть.
Мы стоим на коленях и собираем склизкий мусор в пакет. И всё уходит сквозь пальцы, ускользает, уворачивается и сбегает. Большим мешком словно пелёнкой сматываю полегчавшее тело.
— Я пойду с тобой. — Катя решительно накидывает куртку.
— Нет.
— Мне тоже больно…
— Я знаю.
Лифт приезжает сверху, вхожу в него. Моя рано встающая соседка смотрит на меня с ужасом. Я нажимаю кнопку один и смотрю ей в глаза.
Я жду, что она что-нибудь скажет. Хочу взорваться и выкричать на неё свою боль. Я перемазан кровью, желчью, недопереваренным говном, на руках как ребёнка держу безжизненное животное, голова которого торчит из мусорного пакета. В отдельном пакете болтаются собачьи внутренности. От меня разит.
Она думает, что я кончил собаку. В её взгляде читается страх сплюсованный с “я же только попросила потише”. Тупая мразь.
Закоченевшие голые руки вбивают лопату в мёрзлую землю. Снег тут же накрывает свежую рану. Новый взмах. Ещё один вырванный клок земли. И Вафля на дне ямы.
Меня всегда завораживал обычай на похоронах — бросать горсть земли в могилу. Люди каждый вкладывается в то, чтобы закопать ушедшего. Но есть в этом ритуале, в этой очереди грязных ладоней, что-то по-настоящему почтительное… На похоронах деда я долго стоял с влажной после дождя землёй в руке… И вот я снова здесь.
Бросаю горсть. Спи.
Закапываю.
Грязный, замёрзший, жалкий — я возвращаюсь домой.
На шестой день моего молчания Катя не выдержала.
— Эй, ты не один! — Она пытается встать на линию моего взгляда. — Прекрати упиваться своей болью… Подумай обо мне, подумай, что я чувствую, что я… Что я как-будто виновата в том, что отобрала у тебя Вафлю, будто отобрала твоего деда, твою память и все твои истории о нём. Ты смотришь на меня так, будто я виновата! А я не виновата!
— Я не смотрю на тебя так…
— Именно так! И мне тоже плохо, Егор… И это была моя собака тоже! Почему ты всегда так нянчишь свои чувства, свои боли и так равнодушен ко мне?! Откуда в тебе столько равнодушия, Егор?.. Почему я прошу у тебя прощения, хотя это была и тупая случайность, почему я утешаю тебя, хожу за тобой… И почему ты даже не обнял меня за эту неделю? Почему весь ты всегда только о себе? Что с тобой не так? Что со мной не так?! С нами что не так, Егор?..
Она вытерла помутневшие глаза и посмотрела на меня выжидающе. Я отвёл взгляд и опустил голову. Мне нечем, кроме как молчанием, ответить на её правоту.
— И я не хотела говорить этого… Но это всего лишь собака… Жизнь продолжается.
Наше счастливое будущее резко встало и не оглядываясь навсегда вышло прочь.
А через две недели, стоя между коробок со своими вещами, я получил сообщение “Егор, я беременна. Позвони мне.” Отложил телефон и опустился на пол.
Смерть подыграла жизни. Или наоборот.
Наше прошлое, которое мы никогда не сможем перешагнуть. Перешагнём и запнёмся, обронив свои кровавые внутренности, измажемся ими и плачем.
Длинные гудки. И всё.

2019  

Кисель

Обычно моя смена начинается в 7:30, но сегодня я был за баром в начале восьмого, не в состоянии пролежать с открытыми глазами ещё полчаса. Прошёл квартал до кофейни по привычно пустынным улицам, сегодня как-то особенно безлюдным, мне даже показалось, будто за три минуты пути я не встретил ни одного человека. Впрочем, виной этому ощущению жёсткий зимний ветер, который заставляет запрятывать лицо поглубже в воротник куртки и смотреть себе под ноги.

Марзокка выдавливает мне шот двойного эспрессо, молоко бешено вскруживается под струёй капучинатора и небрежное сердечко венчает мой утренний флэт. Уткнувшись в безопасность углового столика, я держу спиной и плечом соединение стен, наслаждаясь ощущением надёжности двух сторон света...

— Работаешь?

Я вздрогнул, не заметив вошедшего. Невысокий мужчина в лёгком сером пальто полуснисходительной улыбкой обнажает неестественно ровные зубы. Лакированные ботинки вбивают снег в коврик с силой скакового жеребца перед стартовым выстрелом.

— Конечно, здравствуйте — досада от нарушенного покоя протиснулась меж двух слов и скрылась за дежурной улыбкой.

— Капучино большой, я здесь посижу…

Молка смахивает в рожок 19 грамм, которые темпер сдавливает в таблетку. Эспрессо двумя мышиными хвостами проливается в большую чашку. Грею молоко до 70 градусов, после секундного колебания рисую тюльпан. Всё это под прищуренным взглядом голубовато-серых острых глаз, утопленных в паутине морщин.

— Пусто у тебя сегодня?

Мои приподнятые широкие плечи и резко опущенные уголки тонких губ ансамблем отыгрывают невербальное “не знаю”, я отношу чашку на столик и прячусь за барной стойкой, имитируя наведение порядка в итак вылизанном баре.

— Холодно у тебя…

Вкрадчивожёсткий голос второй раз усиливает связку “у тебя”. Мой взгляд соскакивает на дисплей климат-контроля, светящийся уверенными двадцатью четырьмя градусами плюса внутри и симметричными цифрами минуса снаружи. На крюке у входа повесилось не по сезону тонкое пальто, алые кончики ушей пришедшего кричали об отсутствии головного убора — пространство нашпиговано дешёвыми поводами поддержать бессмысленный, но профессионально необходимый разговор бариста и гостя. Я одну за другой медленно перетираю чашки с сосредоточенностью ювелира или часовщика...

— Нечасто мою работу удаётся совместить с чем-то приятным, а кофе просто отличный… Спасибо, Егор!

Рука вздёрнулась к груди, ощупав пустоту на месте бейджика — я никогда его не носил, испытывая неясное чувство тревоги, когда незнакомые люди называли меня по имени.

— Ты ничего не помнишь, да? Так бывает, иногда помнят сразу, иногда людям нужно время, чтобы вспомнить события, непосредственно предшествующие их… Егор, ты мёртв. Ты умер. Добро пожаловать в загробную жизнь!

Мой исподлобный взгляд всверлился в обладателя снисходительной полуулыбки и издевательского тона.

— Расплатитесь за кофе и идите на свою работу. Всего доброго.

Этому человеку будто вырезали улыбку, только не джокеровскую широкую, а в виде ухмылистой и несимметричной, которую не вытереть с лица. Он встал, обошёл столик со стороны барной стойки, засунул руки в карманы и полуприсев на столешницу, ехидным и спокойным взглядом равнял меня антилопе или кенгуру из местного зоопарка — занятно, как занятно. Вдруг из его рта прорвался быстрый женский голос.

— Вчера в центральном районе города случилось трагическое происшествие: с крыши 16-этажного здания на улице Энгельса прыгнул молодой человек 92-го года рождения. Очевидцы утверждают, что мужчина долго стоял на крыше здания. Вызванные жителями дома спасатели не смогли вступить с молодым человеком в диалог, при попытке приблизиться он прыгнул вниз. От полученных травм мужчина скончался на месте. Близкие и родные покойного в разговорах с полицией заявили, что у того не было каких-либо причин сводить счёты с жизнью. — И дальше своим голосом. — Всё ещё не помнишь?

Воспоминания врезались в стену неприятия этого бреда и рассыпались на десяток флэшбеков: тяжёлые как удары гудки в трубке, обмороженные и застывшие вокруг телефона пальцы, промокшие от снега ноги в потёртых ботинках, прожигающий коньяк в плоской бутылке, бесконечность лестничных пролётов и боль в правом колене на 13-ом этаже, унывный ветер на крыше, пожившее лицо спасателя и протянутая рука, быстро удаляющийся бетонный бортик и рёбра, прошивающие грудь после гулкого удара… Всё так реально, будто это действительно было.

— Ты не доверяешь людям, в этом была твоя проблема. Всё время требуешь доказательств, даже близким приходилось постоянно доказывать свою любовь. Заметил, что на улице никого? Это имитация твоих привычных двух кварталов, как аттракцион в парке. Итак, слушай меня...

Дверь хлопнула у меня за спиной, ветер с кристаллами колючего снега впился мне в лицо. Тишина. Нет, ТИШИНА. ТИ-ШИ-НА. Это слово должно было быть написано транспарантными красными буквами на белой стене, чтобы как-то описать происходящее за стенами кофейни. Ветер в утренних сумерках — это всё, что осталось от богатого звучания мира. Постапокалиптичное пустынство за половину секунды вгоняло в панический страх. И только схвативший за позвоночник холод не давал мне успокоенности от мыслей, что это сон.

На парковке напротив кофейни стоит болезненно знакомый синий Хёндай. С заколотившимся сердцем прошарил взглядом его пустые внутренности, бывшее родным в лучшие времена пассажирское кресло, дёрнул запертую дверь, рефлекторно оглянулся по сторонам, обнадёженными собачьими глазами выискивая фигуру, которую узнаю в любой толпе...

Ни одного человека, закрытые двери, запертые припаркованные машины, всё будто плохо прорисованный мир в компьютерной игре из детства. Минутный спринт до следующего перекрёстка. Я добегаю до него и вваливаюсь в воздушный кисель: ноги будто пробиваются через толщу воды, на грудь давит встречная пустота, делаю рапидные шаги, которые не сдвигают меня ни на метр. Отваливаюсь назад и снова отчаянно вбегаю вперёд, прокарабкивая дорогу к миру за пределами двух кварталов, застреваю в невидимой мягкой стене, мышцы спазмирует от напряжения... Я сдаюсь. Дальше идти некуда.

Холод выталкивает меня в движение обратно. Дорогой я внимательно смотрю в тёмные окна, отзывающиеся недвижимой пустотой своего нутра. Осматриваю заборы, стены, знаки, столбы, вывески — всё то, на что не обращал внимания в прежние дни, быстро шагая от точки до точки. Крыльцо кофейни остаётся по правую руку, медленным шагом мимо него и до противоположного пересечения улиц, на которой упёрся в такую же ватную незримую стену. Я кружусь на перекрёстке в поиске ответа, облизываю вниманием все стороны света. Пусто.

Казалось, тот день должен быть особенным, каким-то значимым и трагично торжественным. Ничего этого я не почувствовал. Выспался, сходил на дневной сеанс в кино, оплатил коммунальные, обсудил с друзьями планы на выходные, купил продукты и туалетную бумагу, перекусил, полистал соцсети, написал записку на пару строк, всё буднично и спокойно, вышел из дома и прогулочно дошёл до многоэтажки через два дома, сделав небольшой крюк. Боли я точно не помню, помню только сомнения на пути вниз между седьмым и шестым этажами.

— Осмотрелся? — приветствие сопровождалось смешком.

— Ты, получается, дьявол?

Его густые брови уползли к линии волос, глаза выпучились, шея потянулась в мою сторону, улыбка растянулась шире обычной и он засмеялся. Заливистым, счастливым и искренним смехом.

— Твоя вторая проблема — слишком высокое мнение о себе. Ты всерьёз думаешь, что твоя смерть это повод для работы самого Дьявола? Он любит персонажей поинтересней, злодеяния поувесистей, его личная работа — это ручное, филигранное искусство, здесь же… Впрочем, ход твоих мыслей верный — ты в аду. Проходи, садись, мне надо сделать свою работу.

Меня била дрожь, то ли от возвращения в тепло, то ли от страха. Придавленное ужасом любопытство выглянуло из меня. Я налил себе кофе и послушно сел. Он говорил медленно, выговаривая каждую букву.

— Итак, я… не знаю, какое слово тебе будет понятно… Харон? Или может быть Вергилий, как в версии Данте? На самом деле меня зовут Ликург, я один из тысячи проводников в аду. Только провожать сейчас не приходится, наше дело — рассказать всё, так сказать обрисовать ситуацию вновьприбывшим. Чаще всего для того, чтобы увеличить их страдания — сам не рад, но работа есть работа… Ты в аду, но ад нынче не тот, что во времена того же Данте. Все эти котлы и вилы… прошлый век! Впрочем, ведь Данте Алигьери был последним вернувшимся из ада, он продал душу Дьяволу за круиз по подземному миру. Вряд ли оно того стоило: его душа теперь любимая игрушка нашего босса, а взамен он получил лишь всемирную славу за свой путеводитель. Теперь Круги — это старые пустые районы, туда водят на экскурсию новых проводников — только и всего. Цепи ржавеют, бесы скучают, смола кипит не наваристая… Сейчас здесь всё совершенно иначе, идём в ногу со временем. Индивидуальный ад для каждого! Биг дата, машинное обучение и всё такое — каждый получает свою версию ада из своих самых больших страхов и острых болей…

Сквозь панорамное окно было видно три четверти машины, которая могла украсть моё внимание даже у того, кто раскладывает по полочкам сумасшествие.

— И что, это всё? — я почувствовал некое успокоение, дрожь прошла. — Просто мой замкнутый обычный мир, но без людей и есть мой ад? Это для меня самое страшное? Одиночество? Только и всего?..

— “Одиночество? Только и всего?” — Ликург сказал это моим неприятным голосом. — Если ты такой стойкий, то почему такой мёртвый? Только и всего… Думается мне, что тебе бы и этого хватило, но это не всё. Знаешь, в чём было несовершенство старого ада? Вот возьмём тебя. Очевидно, твой круг был бы седьмой, для насильников над собой: стоять тебе деревом, которое терзают гарпии, те ещё суки. Но подожди, ты же был гневлив, добро пожаловать в пятый круг, болото ждёт. А как же свинцовая мантия из восьмого круга? А второй круг? За него я лично тебя не виню и даже завидую, но истязание бурей согласно правилам ада… Ну и конечно, высшее адское признание, лёд девятого круга, круга для предателей, ты понимаешь.... И что с тобой делать? Водить из круга в круг? Не разорваться же тебе… Извини, адски люблю каламбуры. В общем, работа у нас теперь не пыльная, вива технологии!

— Можно мне задать вопрос?

— Налей ещё кофе, с собой... Чей ад тебя интересует? Мне нельзя рассказывать, но иногда я нарушаю правило — в благодарность за кофе, например.

— Отец.

— Камера два на четыре метра, твой отец, твой отец, твой отец и ещё один твой отец. Хотел бы себе четырёх отцов?

— А рай? Он так же устроен?

Он неспешно подошёл к стойке, взял салфетку, промакнул губы и бросил передо мной, смотря в стену пустым взглядом. Может шипение капучинатора напомнило ему звуки горящей кожи в аду его молодости, глаза его пропитались ностальгическим блеском. Я закончил капучино размашистым сердцем, закрыл стаканчик и услужливо пододвинул своему проводнику.

— Рая нет. В нём нет необходимости. — он снял пальто с вешалки. — Одинокий больной старик сидит отшельником среди облаков, не дождавшись ни одного путника. Он давно не меняет позы и, кажется, сошёл с ума. Ни одно его создание не стало достойно рая — весомый повод разочароваться в себе. По сути Бог тоже заперт в своём одиночном аду — дьявольский мир победил. Все попадают в ад.

Театральный разворот на пятках туфлей, развевающиеся полы пальто, вскинутая рука в широком жесте…

— Твой ад — это ожидание. То, от чего ты бежал в мир иной, не отпустит тебя никогда. Ты видел её машину у крыльца? Это напоминание. Когда она умрёт, она окажется здесь, зайдёт в эту дверь и будет рядом с тобой. Только когда это будет? Через месяц, год, пять или пятьдесят пять? Ты будешь каждый день ждать её. Как ждал при жизни, изъедал себя в ожидании её сообщений, звонков, встреч… Тебя сейчас не мучает совесть, что ты уже пожелал её скорейшей смерти? Только ради себя. Разве это любовь, Егор?.. И занятный факт: её ад — он здесь. Подумай об этом. А когда она окажется здесь, вы устроите ад друг для друга без нашей помощи... Добро пожаловать в Ад!

И вот я остался один. Зачем-то протёр стол, помыл чашку, поправил стулья. Сел на пол, облокотившись спиной на барную стойку. Дверь прямо передо мной.

Я заплакал.

От невозможности что-то исправить, объяснить и поступить иначе, за свою судьбу, за неё, от абсурдности и глупости… В попытках вытирать влагу с лица я будто мыл руки солёной водой. Когда слёзы кончились, оставив за собой паутинную пелену на глазах, чувство раздавленности, тревога и боль сжали меня и не отпускали уже никогда. Мне предстояло прожить нескончаемую вторую жизнь, о которой мы все мечтали на живом берегу, но которая, в отличие от первой, не оставляла никакого выбора.

Делая глубокие вдохи, я приготовился к бесконечности.

Дверь отворилась. Заплаканная, съёжившаяся, с большими голубыми глазами и растрёпанными волосами, она смотрела на меня, губы её дрожали, руки бессильно опустились. Моя боль разом стала несоизмеримо ничтожной по сравнению с болью в ней...

— Привет…

— Егор… Я ненавижу тебя.

2019  

28

...и ещё двести останется на такси.

Маршрутка толкалась по снежным колеям, продвигаясь в каньон спальных районов. Справа, в 16-ти этажных клетчатниках квартир, горели почти все окна. В таких же домах слева за 4 километра городского шоссе горело только одно окно. Эти дома должны были сдать к новому году, но за 7 часов там вряд ли появится жизнь.

Пальцы левой ноги начинало ломить, пошевелить ими не давали тесные валенки. Щель в двери пускала улицу в разбитый салон газели. Удачно присевший подросток грел ноги об радиатор под сиденьем. Радио издавало хрипение. “Это самый холодный канун Нового года за последние 30 лет”. Слабость от голода заставляла облокачиваться на ледяной корпус, впитывая плечом его холод. В кармане грел оптимизм в форме толстой пачки купюр. Прозвучала забытая мелодия пришедшего сообщения. Это мама — “Сын, позвони”.

Иду от остановки к нужному дому в обход стройки мимо безапелляционного баннера на парадной стороне забора “Жить в Самоцветах — это мечта!”. Уверен, жители района мечтали о большем. Машины мечтателей облепили три заселённых дома словно пчёлы. Детская площадка, ряд машин, мусорные баки, ещё ряд машин и ещё ряд. Звоню в квартиру 101.

“Здравствуйте, праздник заказывали?”

В лифте играла бодрая латиноамериканская музыка, она своим звучанием должна говорить — вы едете вверх. “Куплю двери, ванны”. На 6-ом этаже тихо и глухо, никто не ждёт, две минуты, три, пять, десять. Холодные ступени под задницей обещают простуду или хотя бы импотенцию. Шарю по карманам куртки: деньги (на всякий случай снова пересчитал — 69300), телефон, пачка кента. Внутри две сигареты, зажигалка и смятая упаковка с одной жвачкой. Куртку в мешок, привычным движением надеваю красную шубу, затягиваю пояс, на голову шапку. Содержимое карманов куртки я на всякий случай перекладываю в шубу. Из 101-ой выкрадывается рыжий мужик в гавайской рубашке, спортивных штанах и сланцах.

Ты Дед Мороз? — на всякий случай уточняет гаваец. — Вот айпад старшему, кукла младшей… Ты пьяный что ли?.. Ладно, надевай бороду, заходи через пару минут.
У меня нет бороды.
В смысле? Нахер ты нужен, Дед Мороз без бороды?

Бороды действительно не было, её сорвал бухой здоровый папаша с прошлого заказа.

Рыжий застыл в нерешительности: сказать своим, что деда не будет ему не хотелось. Может он любит своих детей или не любит их недовольные вопли. Наверное, только любовь могла подсказать ему решение. Он принёс клей БФ и две больших упаковки ваты. Мне было всё равно, мне просто нужны были его деньги.

Жена два вечера подряд резала палец ножом, — пояснял мой гримёр, размазывая клей мне по щекам. — я в шутку купил 10 упаковок ваты. Скажи, смешно?
Деньги вперёд.
Смотри, 1400 по тарифу, минус 100 за вату, минус 100 за клей, ну и 200 за мою работу будет справедливо, ну?

Мы сошлись на 1200.

Запах печёной курицы скрутил желудок. Я сглатывал слюну и плёнка клея натягивалась на подбородке. От слабости хотелось сесть и прошибал пот. Мешок весом в несколько килограмм оттягивал руку. Пройду мимо зеркала быстрым шагом.

//Я — настоящий Дед Мороз,
Я вам известие принес,//

Женщина в комнате сделала движение в мою сторону, так и замерла в полуобороте. Чуть приоткрыв рот и переводя взгляд с меня на мужа, с мужа на меня, она размахивала своими большими ресницами и взлетала.

//Что Новый год уже в дороге
И скоро будет на пороге!//

В знак признания моей бороде, она к махам ресниц добавила махи руками. В её глотке зарождались слова, но я не сдавался и повысил голос.

//Вы чуда ждете? Чудо будет!
Ведь Дед Мороз не позабудет…//

Кудрявая девочка закричала “Дедушка!”, мальчик более прозорливо крикнул “Айпад!”.

Дверь за мной закрылась хлёстко и однозначно. На выходе зеркало было прямо напротив. Вата расхлесталась по лицу скомканными клочками, открытые куски кожи на подбородке блестели, лицо походило на морду плешивого пуделя, больного оспой. Вниз лифт спускался под минорное пианино — ты падаешь вниз, напоминаем. В тамбуре подъезда я закурил и под тусклой лампой в 40 ватт, сщурив глаза, пересчитал деньги — 70500 рублей, ровно нужная сумма.

Через 9 широких шагов в сторону от подъезда я понял, что забыл мешок с курткой. Воспоминание о курице, детях и надрывном голосе этой бабы вызвало тошноту. 7 шагов назад, 4 вперёд, ещё 2 назад и снова резко прочь от подъезда. Сквозь торопливый шаг я на ходу отдирал обрывки ваты и клея, который намертво въелся в замерзающее лицо. Кожа после избавления от жёсткой плёнки саднила, в вырванной вате торчали тёмные коротокие волоски моей родной бороды.

Широкая дорога в 8 полос уходила в сторону центра, превращалась в шоссе и выдавливала пешехода прямо на проезжую часть. Валенки скользили, скидывали меня под колёса редких машин. Наклонившись под встречный ветер, подняв воротник и не вытаскивая рук из карманов, я лбом вперёд продвигался по безжизненной стороне улицы.

Справа чернели монстры недостроев, словно карстовые скалы зияющие многочисленными дырами. Единственное горящее окно на этой стороне, было и единственным со вставленной оконной рамой. Эта сюрреалистическая картина, где среди стройки, в доме без крыльца, без верхних этажей и крыши, была, наверное, историей про человека, который держит свои обещания. Он обещал новый год в новой квартире — свет горит, ёлка стоит. Я почувствовал единение с этим вымышленным упрямцем — сегодня я тоже сдержу обещание. На живом берегу бетонного массива табло над вывеской кальянной сменяло “Тебе сюда!” и “- 28С° 18:13”. Мне нужно пройти 5 километров за 47 минут, чтобы успеть...

Гудок и ещё гудок. Сердце подскочило и выбило ритм чечётки, полувскрик выдавил себя из горла, тело неловко дёрнулось, нога скользнула назад, а туловище отправилось дальше. Не успев вынуть руки из карманов, я рухнул негнущимся корпусом вперёд, оставив отпечаток лица на придорожном грязном сугробе. Счастливые гласные от проехавшей машины оглушали. Злость выдернула меня из снега, ещё раз упав, я закричал матом. Мороз стягивал кожу не хуже БФ, я ускорил шаг.

Когда-то я прочитал, что советские узники северных лагерей ломались быстрее заключённых в лагерях Средней Азии. Холод выколачивал из людей героизм, принципы и волю. Постоянное переохлаждение действовало лучше побоев, унижений и угроз. Холод берёт всех.

Через час иду по улице с пустыми карманами. Деньги сменялись на возможность сдержать обещание. И эта возможность до белых костяшек сжата сейчас в моём кулаке. 2 квартала до сдержанного слова. 4 дома. Перед её двором я замедляю шаг, делаю глубокие вдохи, не могу перестать преступно оглядываться. Закуриваю последнюю сигарету. Свет в окне горит, а я как мотылёк под лампой, который разучился летать. Докурив, жую последнюю жвачку, отчаянно пытаясь хождением челюстей унять дрожь.

“Привет. Выйди, пожалуйста, во двор.”
“Зачем?”
“Пожалуйста”
“Я не могу”
“Почему? Я поднимусь?”
“Сейчас выйду”

Шнурки её зимних ботинок не завязаны, наспех завёрнуты вовнутрь. Накинутый капюшон куртки бросает тень на глаза и я их почти не вижу. Руки берегутся в карманах.

— Ты всегда повторяла, что данные обещания нужно сдерживать. И злилась на меня, когда я этого не делал. Меня не было рядом почти полгода, но в моей голове ты была постоянно. Я знаю, что это жестоко сейчас так говорить, пропадая так надолго, но мне нужно было это время, чтобы понять, кто я и куда иду. Прежде чем… Всё сейчас звучит глупо и пафосно, но так и должно быть в этот момент, наверное. Я обещал, что всё закончится кольцом… Выходи за меня?

Кулак наконец-то разжимается, я открываю коробочку. Удерживаюсь от того, чтобы встать на колено. Пауза приобретает устрашающую глубину. Она достаёт из кармана правую руку и поднимает её вверх тыльной стороной ладони. Капюшон чуть откидывается и я наконец вижу её глаза, в которых не могу ничего прочесть. Рука поднимается чуть выше. На безымянном пальце отблёскивает тусклое свечение фонаря. Снег подо мной будто становится мягким, мне сложно устоять на ногах. Качнувшись, делаю шаг назад. В 2 метра между нами обрушиваются 7 наших общих лет. Я стою в начале, она выкарабкивается из конца истории. Вдруг стало очевидно, какая она сильная. Мы молчим.

Прости.

Мне не хватает воздуха, слов и ощущения реальности, чтобы ответить. Металл подъездной двери отбивает финал. Я поднимаю глаза на окно.

Чуть сгорбившись, прошаркиваю в глубину дворов и растворяюсь красным пятном в их темноте. Одна ладонь сжимает другую. Кольцо нашло своё место на фаланге мизинца. Блоки гаражей обступают меня, я ложусь на сугроб, ласково принявший и обнявший. Сегодня сделано столько шагов, мне нужно отдохнуть. Негромко шумит ветер.

Как мне хочется быть способным что-то изменить, держать свою жизнь в руках. Иметь ясную цель и двигаться к ней, невзирая на направление течения. Как я хочу знать, куда мне сейчас пойти. Надо мной ни одной звезды, а я любую готовь посчитать за путеводную.

В голове почему-то всплывают бесконечные числа: 101 квартира, 8 полос, 28 градусов… Дрожь проходит, поворачиваюсь на бок. Вспоминаю, что так и не позвонил маме, завтра надо обязательно позвонить. Сейчас уже не могу, а завтра надо обязательно. Она, наверное, расстроится…

Я точно знаю, что ещё застал полночь и салюты нового года. Слышны были невдалеке голоса счастливых людей, где-то лаяла собака, взрывались фейерверки… И я был будто бы рядом со всеми, я тоже радовался и смеялся, улыбался сквозь закрытые глаза и искрился бенгальским огнём.

А потом огонь погас. И наступила полная тишина.

2019