Симеиз (рассказ)

0

Он встречается с её широко раскрытыми глазами. Смерть никого не оставляет равнодушным. Но её пугало то, что внутри она не осудила его, а поняла и простила. Она медленно кивнула, закрыла глаза и опустила голову вниз.
И море оставалось спокойным. Ему было всё равно.

1

Дорога сквозь заросшие деревьями склоны шла к морю. Потом, будто опешив от яркого блеска, круто заворачивала и пряталась между гор. И, набравшись там смелости, снова возвращалась к воде, то подбираясь почти вплотную, то наблюдая издалека за синей гладью. Мимо виноградников, плоских белых домиков, пасущихся овец и череды холмов, возвышенностей, скал, под строгим присмотром дальних высот — так асфальт Южнобережного шоссе опускал туристов к воде.
Юра разгонял свой белый Вольво, чувствуя близость пункта назначения. Шея затекла и вцепилась жёсткими спицами в затылок, спина ныла от долгой дороги, ноги на педалях казались чужими. Тупая боль сопровождала каждый поворот головы. И всё равно он оглядывался на знакомые виды. Часто мигал глубоко посаженными карими глазами с краснотой недосыпа на белках.
— Я так хочу в море!
Алиса выдохнула своё желание, чуть сморщив утомлённоё красивое лицо, и снова наклонилась вперёд на переднем сидении. Свободная белая рубашка поверх такой же белой майки и длинные тёмно-каштановые волосы. Загорелые босые ноги в коротких шортах Алиса убрала под себя. Южная красота его девушки то и дело стаскивала Юрин взгляд с дороги.
Маякнул указатель на Гаспру. До Симеиза остаётся несколько ровных километров с уже не скрывающимся морем.
Ольга резко оторвала лицо от обивочной ткани заднего сиденья, оставив себе на краткую память отпечаток на мягкой щеке. Глаза отказывались раскрываться. С усилием поднятая голова резко опустилась обратно под тяжелый аккомпанемент вздоха, переходящего в стон. Рука сгибом локтя опустилась на глазницы.
— Ещё не приехали? — прохрипела откуда-то снизу Оля. — Я обратно полечу на самолёте, с меня хватит этого роуд муви… Алис, дай воды, пожалуйста.
Жадные глотки отпульсировали на её красивой шее. Ольга вытянулась длинными ногами, насколько позволял салон машины, закинула руки за голову и закрыла глаза. Новость о том, что осталось несколько километров до морского забытья упала улыбкой на её лицо.
Сзади посигналили. Юра усмехнулся себе в бороду и принял чуть вправо, приглашая чёрного преследователя на обгон. Догоняющий Форд резко вывалился на встречную полосу и с надрывным рёвом поравнялся. За рулём с улыбкой на широком лице сидел Миша. Он смеялся, что-то оживлённо говорил худому парню, сидевшему рядом, и приветливо махал друзьям своей огромной рукой. Миша понизил передачу и вдавил правую педаль, бросив взгляд на виднеющийся вдалеке поворот. Юра сделал то же самое. Его более лёгкий автомобиль играючи выдерживал темп тяжёлого пикапа. Сделав ещё попытку ускориться и раскрутив двигатель до отсечки, Миша с той же улыбкой крикнул “Сука!”, отпустил педаль и нырнул обратно в полосу прямо перед поворотом.
— Юра, что ты делаешь?! — раздражённо крикнула Алиса.
— Прости, — сказал Юра и положил горячую кисть ей на колено. Она откинула его руку и отвернулась к окну.
Кирилл не в первый раз за поездку вцепился взмокшей ладонью в край сиденья. Агрессивное вождение стокиллограмового владельца пикапа снова вжало единственного пассажира в кресло. Худой, длинноволосый, с резкими скулами, безбородый — на фоне двух бородатых друзей он выглядел мальчиком.
В Мишином пикапе не было ремней безопасности. Он никогда не пристёгивался, бравировал своим бесстрашием и высмеивал стянутых ремнями, называя их “переживающими”. Но была тривиальная причина, в которой он бы никогда не признался: ремни слишком туго пережимали его массивное тело. Он был сложен как тяжелоатлет, бросивший тренировки: много мышц, много жира, много человека.
Шоссе раздваивалось рогаткой выбора: дальше петлять с видом на море или, наконец, спуститься вниз к берегу. Левый поворотник Вольво радостно отмигал новость о прибытии в нужный посёлок. Короткое Симеизское шоссе довело чёрно-белую автомобильную пару до сердца населённого пункта, по пути превратившись сперва в Советскую, а потом в улицу Ленина. Дальше к горе Кошка она станет улицей Голубой, потом снова Советской и через несколько километров вольётся обратно в поток большого вдольбережного шоссе. Но в центре, по незыблемой традиции ушедшего века, ключевая улица может быть только Ленина.
Начало августа заливало местность туристами.
— Приехали! — криком спортсмена, забившего важный мяч в концовке игры, Юра хлопнул дверью машины, припаркованной у входа в магазин. Здесь автомобильная дорога огибается петлёй вдоль выстроенных под старину свежих домов, эту петлю коротким путём соединяет пешеходная аллея с рядами огромных кипарисов и клумбами цветов. Двести метров ухоженности, благоденствия и порядка. В центре аллеи через претенциозные колонны спуск в парк. — Добро пожаловать! Прямо и налево парк, через него пляж и выход на скалу Дива. Мы проедем километр дальше до смотровой под Кошкой, там оставим машины и спустимся ниже к морю, там есть места, где можно классно встать лагерем: скалы, море, солнце…
На другой стороне дороги на жёстких подвесах в металлической раме было установлено автомобильное кресло. Конструкция напоминала качели. Внутри лежали массивные очки, больше похожие на шлем. Молодой кавказский парень с характерным сладким акцентом кричал “Пааааайдёмте кататься на виртуальной реальности! Паааааайдёмте кататься на виртуальной реальности! Паааайдёмте, девушка, кататься на виртуальной реальности!”. Аттракцион простаивал. Настоящая реальность полностью устраивала туристов.
Четверо переморенных дорогой, но довольных прибытием ребят сели на скамейку в начале аллеи. Миша зашёл в магазин и разбежался глазами по полкам.
— Вина! Требуют наши сердца! — Миша вышел с большим пакетом продуктов и коробкой вина под мышкой. — Олька, белое или красное?
— Миш, ты же за рулём.
— Да бля, ну хорош, думаешь я с вина не смогу вести…А вообще, Кирич, справишься километр проехать? Ты после экзамена за руль-то садился?
— Ну так, справлюсь, — Кирилл скрыл неуверенность за глотком воды. Полгода после экзамена, который он сдал с пятого раза, он не водил.
— Вот и заебись! — Миша вытащил из кармана штопор и ловко вскрыл две бутылки. — За шикарную неделю, которая ждёт нас впереди, синее море и море вина! И за красивых женщин, что с нами, конечно!
Он затяжно выпил из горла, опытно раскрывая глотку навстречу красному потоку. Половина бутылки скрылась в его огромном желудке. Лицо над тёмной бородой раскраснелось, расщелины глаз сузились, он откинулся на скамейке и растёкся счастливым котом.
Миша с новой бутылкой устроился на заднем сиденье Вольво рядом с Ольгой, Кирилл влез за руль его машины. Нервно настроил зеркала. Проверил наличие рычага переключения передач. Сжал руль. Проверил рычаг. Заглянул под руль на педали. Облизнул губы. Снова проверил рычаг.
— Волнуешься? — Алиса всунулась в окно справа.
— Ничуть…
— Хочешь, я поеду с тобой? — И не дожидаясь ответа села рядом.
Привыкшая к занудному “а пристегнуться?” от Юры, она рефлекторно потянулась к месту крепления ремней, хоть и знала, что их в этой машине нет. Нащупала пустоту, улыбнулась, Кирилл нервно ответил тем же.
— Ну что, жених, когда? Волнуешься? — спросил Миша по дороге.
— Сегодня. Я норм, — ответил Юра.
— Молодец, что решился. Покажи кольцо! — Оля взяла коробочку, открыла и покрутила её. — Красивое…
— Хочешь такое же?
— Нет, меня в браке пугает статистика разводов.
— Ну, пошлина всего 350 рублей…  — усмехнулся Миша. — Я тебе как опытный говорю. Юр, ты не торопишься?.. Или не опаздываешь?..
— Она скажет “да”? — спросила Оля, возвращая кольцо. — Вы что-то напряжённые последнее время.
— Я уверен, — Юра выдал желаемое за действительное.
Пять изгибов дороги и они в нужном месте. Небольшая парковочная площадка, сверху крутой подъём на гору Кошка, снизу склон перепадами и большими скалами опускается к морю. За высоким бордюром заросли можжевельника плотно закрывают сухую каменистую почву, уходя вниз зелёным полотном. В точках разрыва прорываются огромные валуны. На этом пути к морю, в укромных местах запрятаны несколько палаток дикарей. Вниз уходит тропинка. На ближайшей скале краской выведено “голый пляж”.
— Голый пляж? Так, девчонки, раздеваемся! — Миша стянул с себя футболку, обнажив большое волосатое тело.
— Это необязательно, — Юра улыбнулся. — Тебе особенно. Но если ты боишься встретить голого мужика, то лучше вернись в посёлок, здесь они водятся. Спустимся другой тропой правее, там отличное место, если оно не занято — будет круто. В любом случае, нам к морю.
Ветер запаха солёной воды трепал волосы. Облизываешь губы и чувствуешь солнце на вкус. Ольга прогуливалась вдоль дороги, щурясь на разискрившееся море. Она вдруг почувствовала то, за чем она сюда ехала — лёгкость. И свободу от собственных навязчивых мыслей. Оля шла неспешной походкой, растягивала шаг и неслышно напевала Налича. Ветер в голове развевал её платье.
Кирилл, воодушевлённый собственным успехом на горном серпантине, оставался сидеть в машине, держа одну руку на руле. В тёмных очках с белой оправой, со взлохмоченной копной волос, он чувствовал себя героем калифорнийского фильма. Наконец, он вышел к ребятам, пафосным жестом захлопнув дверь, сделал несколько медленных шагов к спуску.
— Кирюша, блядь, ручник! — Миша подскочил. — Юрец, держи её!
Молодой парень опешил, растерянно дёрнулся, спесь слетела с него и потерялась в южной пыли. Он рванулся к двери, в спешке закопошился с ручкой. Миша сделал два быстрых шага к машине и резко остановился, когда Кирилл влетел внутрь.
— Я включил ручник! — обиженно сказал высунувшийся водитель.
Миша смеялся, дрожа мясистым телом.
— А нехуй выёбываться, плэйбой! Включил он, блядь… Это микроволновка что ли, включать? Ты б себя видел… Ссыканул? Давай доставать монатки.
Юра впрыгнул на полуметровый бордюр и раскинул руки.
— Ребята! Смотрите, как здесь красиво! Поднимите головы! — он прокрутился вокруг себя, обводя руками пейзаж. — Круто, что мы здесь! Я когда-то был здесь один, грустил вот на этом берегу и мне было тошно от одиночества. Знал бы, что вернусь сюда с друзьями и счастливый, не грустил бы… Я счастлив!.. Какое море!
Алиса отвернулась и смотрела на горы.

2

В новогоднюю ночь Юра повесился.
Затухающий ажиотаж вечера тридцать первого застал его в умиротворённом шаге среди полок. Он взял копчёную красную рыбу, хлеб, мандарины, конфеты и бутылку пепси. Облегчать жизнь патологоанатома не входило в его планы. Хотя мысль об этом скользнула в сознании. Рука зависла над бутылкой шампанского и одёрнулась.
Дома Юра выгладил белую рубашку. Положил её на тумбочку вместе с брюками. Рядом поставил два раза надетые дорогие ботинки. На всякий случай оставил открытым шкаф, в котором висели два пиджака и один галстук. Мама наверняка захочет проводить его нарядным. Она всегда сетовала, что он редко носил рубашки.
На рабочем столе ноутбука остался один файл с нескромным названием “Что делать”. В нём Юра подробно расписал, как поступить с его скромным наследием и незавершёнными делами. Не зная, кто именно захочет в этом копаться, он писал своему невольному приказчику то в мужском роде, то в женском, то и вовсе во множественном числе. Верёвка повисла в ожидании на толстой металлической скобе в бетонном перекрытии потолка.
Размытая записка с общими фразами. Простите, прощайте, было весело. Никакой конкретики, чтобы не оставлять живых в незавершённом диалоге с мёртвым. И конец: “В двух словах: не получилось.”
Юра закончил нехитрый ужин, собрал мусор в пакет и в последний раз пошёл на улицу. Час до нового года. Дошёл до мусорки, бросил свои отходы в бак, оглянулся и шумно выдохнул. Пытаясь за что-то зацепиться взглядом, он беспомощно дважды обернулся кругом. Вышел на детскую площадку и тяжело уселся на качели.
Он слабо раскачивался и думал о тех, кто будет спрашивать — “почему?”. Какой ответ их устроит? Просто силы кончились. А жизнь требовала больше сил, всё больше и больше. Поэтому вопрос, который больше волновал Юру — “зачем?”.
В японской философии есть слово “икигай”. То, что заставляет тебя вставать по утрам, твой смысл жизни. Что даёт тебе страсть, силы, энергию, ради чего вся эта жизнь. Юра просыпался утром ради того, чтобы вечером снова уснуть. В день, когда он это осознал, в корзине его вечерних покупок оказались пять метров толстого шнура.
На качелях быстро меняются горизонты.
В детстве было такое развлечение: сгрести перед качелями огромную кучу опавшей листвы со всего двора и катапультироваться в неё, раскачавшись как можно сильнее. Важно было выгадать лучший момент для прыжка. Не слишком рано, чтобы не получился вялый и плоский полёт, но и не слишком поздно, чтобы не взлететь вертикально вверх и не опуститься ровно под качель. Позже школьники узнают, что они высчитывали нужное направление кинетической энергии, но пока они просто ловят момент.
Маленький Юра тогда сильно раскачивался, на вершине схватывая утренние солнечные лучи, раздробленные ветками деревьев. В осенней прохладе утра приятно почувствовать солнце, которое удавалось достать половиной лица. Ожидающие своей очереди приятели криками торопили его с прыжком. Он хотел подняться выше и полностью окунуться в тепло. Раскачался, что было сил, и рискнул, спрыгнув с качели в момент наивысшего подъёма. Почуствовал солнечный жар на лице, на сгибах локтей, на голых коленках, свет ослепил его, Юра закрыл глаза и отдался полёту, чувствуя свободу и, наверное, счастье.
Фатальная ошибка в расчётах бросила Юру с высоты трёх метров прямо под металлическую раму. Лиственная посадочная полоса оказалась на пару метров впереди. Голова ещё не успела осознать падение, а её уже сзади догнало тяжёлое сидение. Внутри глухо стукнуло и загудело, Юра опрокинулся вперёд, распластавшись на животе и рефлекторно схватившись за место удара. Пацаны рядом сперва засмеялись чужой неловкости, но быстро краснеющая от яркой крови рука их заткнула. Кто-то побежал за его мамой…
Юра хорошо усвоил урок. Чувствуя, как под рукой влажно пульсирует затылок, теперь он боялся поднять голову и даже взглянуть на пролетающих журавлей. Всю жизнь он мёртвой хваткой удерживал своих синиц и не хотел рисковать и бороться.
Руки вмёрзли в железо качели.
Десять минут до боя курантов. Юра сидит на полу комнаты, облокотился на стену и ждёт в мраморе безразличия. Почему-то ломит левый безымянный палец — говорят, что это предвестник инсульта. Значит сегодня не такой уж важный момент: чуть раньше, чуть позже…
Голова входит в высоко натянутую петлю. Хлипкая табуретка под ногами скрипит последним оплотом жизни. Казалось, что глаза всех близких, друзей, родителей и женщин, которых он любил, все они сейчас смотрят на него, не зная об этом. В эту минуту он наконец почувствовал, что он не один. В центре незримой толпы, под перестрелом неравнодушных взглядов, с крепким шнуром на шее жизнь стала для него ощутимее и ярче, чем была все его двадцать семь лет.
Салюты дали залп. Мощным точком Юра вытолкнул опору вперёд и повис, сдавленно выдохнув в момент, когда верёвка стянула шею. Кислородное голодание наступает буквально за несколько секунд, но выдержать его можно дольше, чем кажется. Кровь приливает в голову, глаза просятся выйти. Страх судорогой дёргает руки и ноги, из рта бьётся слюна в попытках кашля.
Жизнь так часто зависит от профессионализма незнакомых людей. Убить нас может проектировщик здания, вместо пары сопромата трахавший однокурсницу, не закрепивший строительные леса рабочий или уснувший водитель автобуса. Плохой сварщик спас Юре жизнь. Недостаточная температура сварки создала видимый шов, за тонкой кромкой которого металлическая петля осталась неприваренной к основанию. От тяжёлого дрыгающегося тела шов треснул и отпустил Юру на пол.
И как бы ты ни хотел умереть, если тебе даётся шанс выжить, ты схватишься за него. Даже Мартин Иден не смог утопиться с первого раза, тело выталкивало его к жизни, а он был очень целеустремлённым человеком. Юра схватился за петлю и паническими движениями вытянул душащую верёвку обратно. Потом он лихорадочно дышал, перекатываясь по полу то на бок, то на живот, то на спину.
Первой мыслью было окончить задуманное. Но когда он посмотрел на конец белой верёвки, переливающейся в свете фейрверков, ему стало смешно. Надрывистый нервный смех соединялся с хлопками салютов. Юра долго смеялся, стоя на коленях, а потом его стошнило на паркет. И разом почувствовал себя пустым. Не вытерев губ, он залез на кровать и уснул крепким сном.
Утром первого января Юра проснулся горячий и мокрый от пота. Жар не отпускал его до рождества. А через несколько дней Миша познакомил его с Алисой.
Юра в шутку называл её Икигай.

3

// На бескрайнем морском просторе
Светят звёздами маяки
С тихой песней мы уходим в море
Подпевай, друзья-моряки. //
— Ла-ла-ла-ла, ла-ла-ла-ла-ла-ла… — в три мужских голоса громко подхвачен напев.
На ближнем к берегу камне сидит Оля с гитарой, а пальцы танцуют на струнах. Толстовка коротким, как южная ночь, платьем обнажает ноги. Они появляются из-под зелёного хлопка и уходят белыми лучами в темноту. Светлые, чуть рыжие волосы скинуты в небрежный пучок на затылке, несколько прядей непослушно опускаются по лбу. Иногда девушка резко дёргает головой, смахивая своевольные части длинного каре с лица.
В темноте августовской ночи гуляет бутылка вина. Она начинает путешествие через штопор в руках Юры и его губы-нитки между усами и бородой. Выпив, он отдаёт бутылку Алисе, через два глотка бутылка опускается до Миши и, сильно потеряв в весе, приходит в объятья Кирилла. Тот цедит сухое мелкими глотками и ждёт паузу в песне, чтобы доставить её Оле. Но та обрывается на полстрочке, опрокидывает бутылку и через паузу продолжает петь точно с того места, где остановилась. Стекло возвращается в первые руки, делает ещё круг и просит замену на новые ноль-семь.
// Ты сегодня всю ночь гадала,
Милая, с кем же будешь ты?
Карты по полу раскидала,
Ты в щепки разбила мои мечты. //
Алиса сидит на самодельных качелях. Юра нашёл глаженный дождём и ветром кусок упавшего дерева, подвязал его верёвками с двух концов и закрепил на раскидистой ветке, укрывающей их лагерь. Девушка неспешно качалась, как на волнах шепчущегося рядом моря, прикрывала глаза. Цветное платье и блаженность хиппи.
Тёмное небо щедро обрызгано звёздами.
Кирилл скармливает хрупкому пламени мелкие сухие ветки. Огонь борется со слабым ветром, взлетает и гаснет нервными всполохами. Оля оставляет гитару и садится к костру.
— Юр, а чего мы сюда приехали? — она задала этот вопрос как из пустоты.
— Здесь хорошо, — он пожал плечами. — Пить вино, загорать, купаться. Тебе не нравится?
— Почему, тут классно… Впрочем, это только первый вечер. Может завтра я соберу вещи. Просто ты нас как в Мекку вёз.
Ночь растрескивается цикадами, заворачивается в уверенный шум волн.
— Кошка — это гора прямо над нами. Если посмотреть с определённого ракурса, то силуэт похож на изгибающуюся кошку. Но, честно, ни хрена не похоже, — Он глотнул вина и продолжил, глядя на костёр. — Легенда есть. Жил-был разбойник: убийца, насильник и просто нехороший человек. В какой-то момент, вырезав очередную деревню, он всё осознал, раскаялся и ушёл жить в пещеру в этой горе. Праведно, отшельнично, как положено стал жить. Местные жители не знали его прошлое, а со временем и вовсе стали думать о нём как о праведнике: живёт скромно, питается ягодами, молится беспрестанно, та-та-та... Как монах, в общем. Так и стали его называть. Ходили к нему за советом и так далее. Через время он и сам стал забывать своё прошлое, поверил в то, что стал святым. На это обозлились злые духи. Сперва обернулись кошкой, которая приходила к нему и грелась на коленях у костра, намурлыкивая ему картины из прошлой жизни. Он пришёл в ярость, хотел сломать кошке хребет, но удержался и просто вышвырнул её из пещеры. Тогда духи решили по-другому его соблазнить. Монах пошёл с неводом на море и вытащил вместо рыбы прекрасную голую девушку. Дива, сказал он, когда она качая бёдрами шла к нему, а потом поцеловала в губы. В нём проснулась былая страсть к женщинам, он хотел её схватить и трахнуть. Но тут, как это обычно бывает, пришёл бог. И превратил всех в камень: духов в виде кошки и дивы, и самого монаха. В общем, кошка — это гора, Дива — это скала, отсюда не видно, но мы её сверху видели, завтра сходим, там есть лестница на вершину. А Монах — раньше перед Дивой была одинокая скала, похожая на силуэт монаха, в тридцать первом году её разрушило штормом. В контексте легенды это вроде как окончательная кара. А Симеиз… место очищения и обнуления, что ли… Главное, не поддаться на провокации.
Море спелось с тишиной. Неспешный рассказ увёл слушателей в себя и следующие десять минут все молчали. Вино продолжало свой путь.
— Хочу купаться, — Оля решительно встала.
— Я вдруг тоже захотел! — резко вскочил Миша и стал искать полотенце.
— Нет, я хочу купаться голой, ночью…
— Сейчас мне ещё больше захотелось пойти с тобой… — Миша обаятельно улыбнулся пьяными губами.
— Алиса, пойдёшь?
Девушка кивнула и спрыгнула с качели. Миша обескуражено, но смиренно опуcтился обратно на землю, разбавил досаду тремя глотками и отдал бутылку следующему. Две дивы уходят к морю. Взгляды парней провожают голые плечи, ровные спины и, главное, плавно движущиеся округлые задницы. Трёхсекундные центры вселенной.
Миша цокнул и снова поднялся, продолжая смотреть в темноту той стороны, куда ушли девушки. Юра достал пачку табака и начал скручивать папиросу.
— Отъебись от неё, — он посмотрел на Мишу из-под круглого козырька бейсболки.
— Чё?.. — Миша опешил от неожиданности.
— Оставь её в покое, — мягко сказал Юра. — Она сейчас не в том состоянии, сам знаешь.
— В каком смысле?.. Ты чё меня осаживаешь, тебе какое дело вообще?!
— Что значит какое дело? Я её друг. Ты, кстати, тоже. Она только в себя пришла…
— Ты чё, Юра? Друг... мы бы тогда поехали и отхуярили того мудака!
— И что? Он бы её полюбил тогда?.. — Юра щёлкнул зажигалкой и зажёг папиросу. — Тебе трахнуть некого? Завтра в посёлок пройдись, там туристок полно...
Кирилл уткнулся в костёр, не пытаясь вклиниться в перепалку старших товарищей.
— Слушай, ты… — Миша не мог стоять на месте и резко ходил туда-сюда. — Хули ты строишь из себя мудреца?! Нахер ты это делаешь? Ты Оле ещё что-то сказал? Типа не обращай на него внимания или чё? Какое твоё дело, а? Со своей бабой разберись, а потом мне указывай, куда лезть…
Миша резко вырвал бутылку из рук друга. Юра встал.
— Что ты имеешь ввиду? Что значит со своей разберись?..
Повисла пауза, тяжёлая и тихая, как кит на дне океана.
— Ничего.
— Ребят, хорош! — Кирилл наконец решился прекратить этот резко вышедшую за рамки перепалку. — Мы просто устали все в дороге, сегодня выспимся и начнём отдыхать, без нервов. Я за два дня дороги так запарился. Может мяса ещё пожарим?..
— Кирюша, завали, а… — Миша развернулся и сел на дальний камень, где чуть раньше пела Оля. Бутылка пустела быстрее полёта звезды.
Под кепкой в тёмных глазах отплясывал огонь костра. Хмурые брови сошлись в середине. Двадцать минут взаимомолчания.
— Кирич, сходишь до тачки? Там пак воды в багажнике, чтобы утром не бегать…  — Кирилл взял ключи и, взглянув на ребят, ушёл. Юра повернулся в сторону моря. — Ты мне ничего не хочешь сказать?
— Юра… отъебись от меня, — Миша зло пародировал друга.
— Миш, слушай, ты…
Женский смех сорвал его на выдохе. Девушки вернулись счастливые, как русалки обретшие ноги. Мокрые, они стали ещё более телесными. Или это вино…
— Ребятки-котятки, я спать, — Оля зевнула в длиннопалую ладонь.
Миша подошёл ближе.
— Уже? Может ещё одну песню?
— Больше не могу… Ещё неделя песен. А на Юркином тридцатчике обещаю здесь петь как заведённая до утра. Ещё и танцевать! Всё, спокойной ночи.
Она скрылась в своей палатке, улыбнувшись на прощание.
Миша откинул голову назад, потом склонился к коленям, что-то буркнул себе под нос и без слов ушёл. Алиса села напротив Юры, по другую сторону костра. Они молча смотрели друг на друга. Лица, сперва ярко освещённые, постепенно тускнели, только глаза продолжали блестеть. Её голубые, словно украденные капли полуденного моря, и его почти чёрные, трудом добытые шахтёрские угли. Двое молчат. Он хочет сказать. Она хочет сказать. Они молча смотрят, как лица, которые они каждое утро видят перед собой темнеют, исчезают восковой маской. Новая ветка зажигает и возвращает их друг другу. И они снова говорят глазами.
— Алиса, выходи за меня… — он достаёт из кармана коробочку, раскрывает её, свет огня заиграл на кольце.
— Ого…
Алиса отводит взгляд и оглядывается по сторонам. Потом долго смотрит на кольцо.
— Такие дела…
— Я могу не отвечать прямо сейчас?.. Это очень серьёзно, а я очень устала, чтобы сейчас принимать решения на всю жизнь. Это не “нет”... Просто я хочу подумать, ладно? Это нормально?
— Да, конечно, норм… — Юра спрятал кольцо обратно.
Они снова молчат и смотрят друг на друга. Ему сказать больше нечего. Слышно, как сверху спускается человек.
— Слушай, там нет воды… — Кирилл рассеянно разводит руками.
— Да, забыл, я уже принёс.
Кирилл неловко подсел к огню и добавил веток. Хотелось выпить вина. Около костра чувствовал немое напряжение, но это его не касалось. Он нашёл новую бутылку, лёг спиной на крайний пологий камень и поплыл в скопления звёзд, галактик, комет…
— Пошли спать, — тихо сказал Юра.
— Я не хочу, — такой же тихий ответ.
Они молчали около минуты.
Глаза не уходили от глаз. Юра поднялся и запрокинул голову. Звёзды падали.
— Я пойду. Приходи.
Поцелуй в незаметноответные губы.
Ушёл.
Она смотрела вслед и, кажется, по щеке пробежала слеза.
— Кирилл, дай вина, пожалуйста...

4

Ольга скрипом качелей отсчитывает секунды, минуты, час.
Безликие новостройки расступились пустынным двором. Поздно и почти никого не встретить: жители вернулись домой, погуляли с детьми и собаками, листают ленты социальных сетей и скоро уснут. Словно стрелок закрывает мишени, так время гасит жёлтые окна. Шестой этаж дома напротив полностью тёмный. В крайнем правом окне Оля должна была готовить пасту с креветками в сливочном соусе. Сейчас почти полночь.
Во двор влетает красный хэтчбек. Из него вываливаются, смеясь, двое незнакомцев — темноволосый щетинистый парень и девушка из шведских путеводителей. Он придерживает ей дверь, она целует его в резвом объятии. Не прекращая целоваться, они затекают в подъезд. Через пару минут ненадолго зажжётся окно на пятом этаже, ботинки будут сняты, всё остальное спадёт в темноте.
Оля на узком сидении детской качели мысленно разделывает креветки. Одну за одной вытаскивает из общей кучи, отламывает усатую голову и хвост, стягивает жёсткий панцирь, вытягивает черный кишечник и складывает в ёмкость с чищенными ракообразными. И следующую: голова, хвост, панцирь, кишечник. Следующая: голова, хвост… Руки измазаны соком животных. Она старается не думать.
Что это значит — стараюсь не думать об этом? Не признание ли это того, что не думать ты не можешь и искусственно вживляешь свою голову то, что должно вытолкнуть больные переживания. Должно, но не может, а значит уплотняет мысленный ряд, который превращается в лихорадочный калейдоскоп хаотичного бреда. Стараюсь не думать. Стараюсь думать хоть о чём-то кроме.
Утихло жестокое вторжение счастливых людей. Растерянным взглядом девушка оглядывает детскую площадку, не понимая, как она здесь оказалось, в этом чужом дворе, в этом униженном брошенном положении. Походка не строится, чуть изгибая путь она доходит до края двора, оборачивается на знакомые окна, раздавливает глубоким вдохом истоки слёз и пешком уходит прочь дорогой, по которой два часа назад приехала рядом с мужчиной.
В жёлтой советской авоське на заднем сиденье прижимались друг к другу креветки, авокадо и пакет разноцетных конфет. В пакете пальцем проделана дырка, похищенный миндальный грильяж прячется у Оли за щекой, не мешая ей улыбаться.
— А ты макароны хочешь длинные или бантики?
Через мгновение после звука натягивающегося ручника закричал его телефон. Короткий разговор с длинными паузами на слышимой стороне. От брошенного быстрого взгляда в её сторону Ольге стало тревожно. “Хочешь, я приеду?”. “Я около дома, минут через двадцать буду”. Он положил трубку, снова посмотрел на спутницу, отвернулся и начал говорить куда-то в приборную панель.
— Наташа звонила… Они что-то с Денисом поругались сильно… Она попросила меня приехать, — Он соврал, даже не заметив, насколько это резало слух после “Хочешь, я приеду?”. — Я недолго постараюсь, час-полтора. Успокою её и отвезу к мужу…
Повисла обоюдно неловкая пауза.
Оля не была лично знакома с супружеской парой его друзей. Как и с другими его друзьями, которые все вместе были большой дружной компанией, в которой была и его бывшая девушка. Девушка, которая бросила его больше года назад за три дня до нового года и которую он всё ещё любил. И боль от потери которой он заклеивал Олей как лейкопластырем гнойную рану. Спустя год лечения пластырь был грязный, потёртый, испачканный кровью, но всё ещё крепко держался.
Они начинали общаться в режиме “потусить” и “никто не узнает”, весело проведя весну и лето, в какой-то момент стали практически жить вместе. Желая забыться, они так отчаянно бросились друг в друга, что это стало похоже на счастье. Осенью пришла грусть, превратившаяся в свинцовую зимнюю апатию, которая не окончилась с новой весной. Придумывая множество причин, он так и не познакомил её ни с друзьями, ни с родителями, ограничив их мир его квартирой, салоном машины и длинным ангаром продуктового супермаркета. Первое время это мало волновало Олю, пока она не поняла истинную причину. Тогда она стала раздражительной, нервной, злой. И всё покатилось. А истинная причина была простая: она оказалась для него не тем человеком, ради которого можно признать перед друзьями, которые спасали в первые чёрные недели расставания, перед переживающими родителями, а главное — перед той, кого любишь, что ты начал новую жизнь. Просто не тем человеком, просто буфером между прошлым и будущим.
Висит обоюдно неловкая пауза. Он не возьмёт её с собой, он не хочет пускать её одну в квартиру полную артефактами прошлого, да и она не хочет оставаться там в одиночестве.
— Я погуляю пока…
— Точно? Нормально?.. — скрывая облегчение, он делает заботливое выражение лица.
— Нормально. Это нормально.
Это не нормально. Это ужасно, больно и унизительно. Как собака, которой сказали “место!”. А знать своё место всегда так больно. Смотря на выворачивающие из двора стоп-сигналы, Оля ненавидила его, себя, его друзей, его бывшую девушку, а главное — свою родившуюся на ровном месте любовь. Откуда?..
Скрипучие качели обняли её и тихо заплакали.
Как далеко ты можешь зайти? Это главный вопрос, на который нужно ответить. Как далеко ты можешь зайти в своей ненависти, в своей любви, в своём равнодушии? Сколько шагов ты можешь сделать навстречу человеку, который не движется, а к тому же стоит спиной и смотрит в другую сторону? Или сколько лет ты будешь ненавидеть того, кто с тобой всё это сделал? Сколько безразличия ты можешь вылить на человека? Кажется жизнь — это и есть поиск своих личных границ.
По узкому тротуару вдоль оживлённой дороги в сторону своего дома. Оля шла, сперва сомнамбулически вялая, но чем дальше уходила, тем сильнее сжимала челюсти. Пальцы загибались на случаи, когда в этих отношениях, которые они так ни разу и не назвали отношениями, она чувствовала себя ненужной. Пальцы пошли по второму кругу как лошади в цирке, в котором она оказалась. Самое время подписывать петицию против эксплуатации животных.
Спустя два часа был входящий телефонный звонок. Тяжёлый разговор с повторением старых мыслей и слов. Кто мы друг другу, когда расширится наш мир, что мы хотим друг от друга и что мы готовы отдать… Все эти вопросы, которые люди задают, когда зашли в тупик. Потом был его большой монолог про то, как ему плохо, как он ничего не понимает, что ему нужно время разобраться, что она ему нравится, но он не готов переходить на новый уровень отношений, что он хочет сделать её счастливой и прочие расхожие беспомощные выражения.
Каждому слову Оля верила и сочувствовала, каждое слово накрывало её волной эмпатической боли, на каждое слово хотелось высказать утешение и понимание. Однако была последняя фраза — “иногда меня переклинивает, я отталкиваю тебя и ничего не могу с этим сделать”. Так оно и будет, перевела для себя Оля, я не хочу прилагать усилия и менять это.
Так оно и будет.
Струна внутри вытянулась на предельность и низко разорвалась резким звоном. Ольга нашла свою границу. Внутри осталось тихое эхо от быстро оставшегося позади мира.
— Я так больше не могу. Прощай. — она прерывает разговор и смотрит в чёрный экран телефона на вытянутой руке.
В этой позе она провела следующий месяц. В бесконечном ожидании, проверяя, когда он был онлайн, строя из этого бесполезные догадки. Не веря в то, что он вот так просто её отпустит. А он отпустил и тем самым напоследок дал ещё раз понять, насколько ненужной она была. Больше в их истории ничего уже не случилось.
Когда стало ясно, что это финал, Оля запила. Будучи раньше абсолютно равнодушной к алкоголю, она запила так, как это делают пропойцы, безрассудно, со страшной женской отчаянностью. Сперва был какой-то поиск весёлости в барах, коктейли, танцующие люди и возвращения домой ранним утром. Потом те же бары, но уже без желания создавать видимость лёгкости, крепкие шоты и случайные люди. Дальше вечера, когда Юра или Миша забирали её в коматозном состоянии из сомнительных мест. Обблёванные сиденья их машин. Она начала опохмеляться. Испуганные друзья проводили с ней вечера по очереди, пытались не давать ей пить, но ничего не могли сделать — человека, который твёрдо намерен выпить, ничто не способно остановить.
Ещё через месяц Оля проснулась и не почувствовала ничего. Ни боли, ни желания выпить, ни желания что-либо делать. Мысли о случившемся не ушли, но стали будто не про неё. Неделю она пролежала дома, а после вернулась к обычной жизни, делая вид, что всё в порядке. Вернее сама не понимая, делает ли она вид или действительно всё в порядке.
В это время Юра стал уговаривать ребят на дикий отдых в Симеизе.
Олю уговаривать было не нужно.

5

Яркое свежевернувшееся солнце.
Утро кладётся на огромные валуны, серые и ровные как рассыпавшиеся куски порезанной халвы, они скатились с горы и стали затаившимся побережьем. Отгородившись скалой от большого туристского мира, небольшой залив живёт диким углом в полукилометре от цивилизации. Если, конечно, таковой можно назвать постсоветский курорт.
Кирилл стоит у моря. Вода штильно молчит, расчищая тишиной место для живости свежих образов в его голове. Руки помнят изученные части её тела, мягкость рук и упругость бёдер, хрупкие косточки ключиц, ровную горячую спину, густые, как потоки тёмной речной воды, волосы. Улыбка с расщелинной между передними зубами, живая улыбка вместе с блеском её больших голубых глаз. И запах, который ещё остался на коже, чёртов запах чужой и желанной женщины...
До рассвета, когда Алиса ушла к своему мужчине, он остался сидеть у остатков костра. Угли запрятались в толстом слое серого пепла, скрытно давали жар, а потом незаметно умирали. Несколько шагов в сторону своей палатки, три секунды пути, в которые легко понять, что сейчас не уснуть. Снова к костру изучать ландшафт вчерашнего вечера: пустые винные бутылки, грязные шампуры, остатки соуса, грязно размазанного по тарелке, аутентичный крымский букетик, лежащий на плоском камне перед костровищем.
Из зелёной палатки, недавно скрывшей в себе сосредоточение мыслей Кирилла, донеслись неясные звуки. Или это ему показалось?.. Он замер и прислушался. Было тихо. Он отплыл в своё море волнующих мыслей, но звук скрытой жизни снова затащил его обратно в реальность. Глаза уже было не оторвать, внимание не отвлечь. Слух весь был там — на той самой палатке. Казалось, что даже осязание, обоняние и вкус предлагали бесполезную сейчас помощь главным органам чувств, чтобы понять — что там происходит. Воображение рисовало, как в десяти метрах, за тонкой тканью тента, по праву и по любви, Юра трахал Алису. Девушку, которая ещё час назад своим телом прижималась к Кириллу, а сейчас облепила его сознание. Но трезвый слух докладывал — ничего. Тишина… Не желая насиловать собственный мозг, тряхнув косматой головой, Кирилл развернулся и ушёл к морю.
Ревность всегда на полшага опережает любовь. Ещё не успев разорваться огромным чувством, когда спичка только проходит по коробку и вылетают только теряющиеся искры, когда ещё не вспыхнуло пламя — мы уже готовы почувствовать колкость ревности. И потом, на излёте романа, она уходит первой. Не стоит переживать за отношения, из которых ушла любовь — их либо уже не спасти, либо не нужно спасать. Бойтесь, когда ушла ревность — сейчас начнётся агония.
Вода успокоила юношу, и они вместе встретили рассвет.
Под первое солнце на берег вышли трое мужчин в узких плавках, с перекинутыми на шее полотенцами, стояли, переминаясь, на краю большого камня у кромки воды. На вид чуть старше тридцати, бледные тела выглядели, будто они стремятся следить за собой, но получается, увы, не всегда.
— Доброе утро! Не знаете, с этого камня можно нырнуть? — Кирилл махнул рукой на водную пропасть перед собой. Он нерешительно смотрел через прозрачность на самое дно.
— Привет! — ему доброжелательно махнули рукой, более высокий продолжил. — Да там метров пять до дна, прыгай смело. Ты здесь в первый раз?
Кирилл кивнул, в шаг скинул майку и зашёл мощным прыжком на глубину. Невылившееся беспокойное возбуждение тела и головы осталось в воде, и на камень он вылез освежевший. Выжал длинные волосы, тряхнул ими, надел тёмные очки и подставился под загар длинным худым телом.
На берегу он разговорился с туристами. Милые ребята из Москвы, они каждый год отдыхают здесь мужской компанией, снимают дом в посёлке. Сегодня их первый день. Кирилл не понимал какие-то внутряковые шутки и иногда глупо улыбался в общем живом разговоре. Становилось жарче.
Трое новых знакомых нырнули и отплыли далеко в море. Тёмные головы словно буйки торчали на чуть зарябившей глади воды. Уверенный кроль возвращал их к берегу, двое резко сменили направление и вышли на высокий валун чуть в стороне, смеялись и что-то говорили, смотря на Кирилла. Высокий вернулся обратно.
— С кем ты отдыхаешь? — пловец подтянул тело и неловко закинул ногу на землю, протягивая ладонь в просьбе о помощи. Кирилл дал руку и вытащил того наверх. — Спасибо!
— С друзьями, они ещё спят.
— Большая компания?
— Да нет, впятером, три плюс два…
— Ты пятый лишний? — он как-то многозначительно улыбнулся. — Мы вечером в покер на мелочь будем играть ещё с ребятами… Дом на Нагорной 7, заходи, если захочешь.
Пришлось невнятно согласиться.
— Кирич! Иди сюда! — сверху торчала знакомая бейсболка над серьёзным лицом.
Высокий поплыл к своим, а Кирилл отправился вверх.
Где-то внизу подкрался страх, будто ватой выстелив путь наверх. Ноги не поднимались. Юноша послушно шагал к Юре, тот сперва строго и сумрачно смотрел на приближающегося, потом приулыбнулся, потом стал чуть посмеиваться и в конце пути ширил белозубую улыбку. Глаза искрились.
— Новых друзей нашёл?
— Да нет… в покер позвали поиграть... — не зная, как себя вести, он тихо мямлил себе под нос, опустив голову.
— Ты бы подумал, готов ли ты поставить свою честь, — Юра смеялся.
— Что?..
— Обернись.
На берегу сидели трое мужчин. Тот, что повыше, сидел с краю, опустив ноги в воду. Двое склонились друг к другу, один нежно гладил второго по голове, медленно целуя шею. Рука второго гладила того по колену. Любовь торжествовала.
— Блядь!.. — Кирилл вспомнил шутки, липкие взгляды, двусмысленности. Будто одинокая девушка на курортах Кавказа.
— Да ты не переживай, я не осуждаю, дело каждого. Я ребятам рассказывать не буду, сделаешь каминаут, когда будешь готов, — Юра посмеивался, его смурное настроение прошло. — Просто я помню, у тебя раньше девушка была и вдруг так…
— Хорош! — Кирилл покраснел.
— Ладно. Мы все на Диву идём, пошли, — Юра развернулся и сильными прыжками поскакал в сторону тропинки от лагеря. Кирилл побрёл следом.
Юра с утра встал в паршивом настроении. Он плохо спал, не чувствуя рядом тёплого тела. Просыпался и не понимал, прошло пять минут или пять часов. Начинал злиться, что Алиса не приходит, думал пойти за ней, но снова засыпал. Очнулся от звука расстегивающейся молнии палатки. Сделал вид, что спит. Алиса залезла внутрь, села на спальник, обхватив руками колени.
Она принесла запах моря, вина и своих волос.
— Привет… — он открыл глаза. — Ты долго.
Она молчала.
— Пойдём ко мне.
— Я гуляла...
— Хорошо, идём сюда.
Юра отпахнул спальник. Алиса легла.
— Поцелуй меня.
Он всегда говорил это, когда чувствовал, что она где-то не здесь, где-то не с ним. Мягко, но настойчиво он возвращал её к себе через физическую ощутимость слияния губ.
Алиса поцеловала его. Юра забрал её в объятия и запустил руку ей под одежду.
Секс как форма бессилия. Как способ нащупать потерявшуюся близость. Как вариант протоптанной раньше дорожкой пройти в то время, когда страсть и любовь были одно и то же. И когда они были. Секс как укрытие от страха, что всё уже потеряно. А что ещё остаётся, кроме секса?
Но нет ничего паршивее секса, который тебе дали, как дают подаяние нищему. Этот секс похож на глубокий вздох женщины с тяжёлой судьбой. Когда она тебя не хочет, когда даже тело её тебя не хочет и не способно отозваться на твои жалкие ласки. Всё вроде как обычно, и она делает всё… А что ещё остаётся, кроме секса?
Юра с утра встал в паршивом настроении.
Оля сияла, выспавшаяся и свежая, как брызги моря на встречном ветру.
— Итак, идём на Диву? Юра, веди нас!
Молча и сосредоточенно Миша и Алиса наводили порядок в лагере.
— А где Кирич?
— Где-то тут, наверное, схожу поищу и пойдём.
Миша легко хлопнул по плечу проходящего мимо друга. Тот обернулся. Они кивнули друг другу.
По пути Оля поёт, Миша несёт рюкзак с вином и завтраком, немного повеселевший, невтактно ей подпевает. Они вышли другой тропой, ближе к берегу, мимо скалы Крыло Лебедя. Огромная, отвесная со всех сторон стометровая башня собой и своими подножными камнями отделяет голый пляж от всего остального побережья.
Под Крылом готовились к подъёму скалолазы. Четверо вызывающе мускулистых парней. Попасть наверх без экипировки было невозможно, но альпинистский путь был увлекателен и вознаграждался невероятным видом. Обычно первыми дорогу на вершину прокладывали опытные, отмечая свой путь колышками со страховкой, после на простом варианте маршрута взобраться могли и новички.
Оля послала воздушный поцелуй спортсменам, не переставая петь. Миша резко и озлобленно глянул на незнакомую компанию. Его лицо стало на мгновение пугающе жестоким, будто он душит ненавидимого человека. Он отвернулся и снова просиял безмятежностью. Идёт вслед за Олей, смотрит на неё и плывёт взглядом.
Пятеро вышли к подножию Дивы.
— 260 ступеней… Доброе утро! — сказал Юра.
Вверх тянется обветшалая каменная лестница, прихваченая сбоку красными перилами. Они не внушают доверия. У подножия развалины бывшего Монаха раскрыты тюльпаном. Людей почти нет.
Юра первый ступил на дорогу вверх. За ним пошла Оля, догоняемая внимательным взглядом Миши, который был готов поймать её, если она оступится. За ним шагает, не сказавшая ни слова этим утром, Алиса. Кирилл замыкает вереницу. Он смотрит вслед Алисе. Может, ничего и не было?
Пятнадцать минут лестничного взлёта. На вершине круглая смотровая площадка, огороженнная всё теми же перилами. Впереди необъятное море, за спиной высятся горы, по сторонам побережье. Большой поселковый пляж уже на треть заполнен ленивыми туристами. Домики разбежались по склону. Симеиз с высоты стал сейчас лучшим местом на земле. И всё же смотреть хотелось на море.
Немного взмокшие путники стоят у перил. Юра ныряет под перекладину и выбирается на камень за смотровой. Он подаёт руку и помогает спуститься девчонкам. Грузно спрыгивает Миша, Кирилл аккуратно слезает, до последнего не отпуская рук от металла. Ветер уже окреп, а на высоте его сила особенно чувствуется.
Вино, овощи, хлеб, остатки вчерашнего мяса. Пикник на высоте семидесяти метров, перед обрывом к воде. Рассевшиеся на камнях друзья молча жевали, передавали вино и уходили в море.
— Интересно, много людей отсюда скинули? — Миша заглянул вниз.
— Миша, не порти момент… — сказала Алиса.
— Нет, ну а что, очень удобно иметь такую скалу под боком… Представляете, вот повздорил ты с кем-то, не поделил женщину, например… Без лишних свидетелей потолкались на вершине, кто упал — то и не прав. Или надоела тебе баба, ты её на романтическое свидание, значит, зовёшь… лёгкий толчок и вуаля — никаких скандалов, слёз, долгих прощаний!..
— Ты урод, Миша, — по-доброму сказал Юра.
Вино ходило по кругу и мягчило людей.
— Да я достиг чего-то только потому, что сбрасывал всех со скалы, — Миша улыбнулся. — Образно, конечно. Я как думаю… Жизнь каждого — вроде дорога, к чему-то идём там, к какой-то цели… И вот иногда дорога типа идёт по равнине, широкая и место есть для всех, а иногда трудные времена: скалы, горы, переправы… Кто-то не помогает тебе двигаться вверх и вперёд: сбрасывай вниз, это твоя дорога, тебе надо дойти. И неважно: родители, жена, друзья, заебательский человек или мудила… Мешает — скидывай нахер! Любого!
Миша сделал два больших глотка.
— Я и развёлся поэтому… Либо девка, либо дело! Нет, если девчонка хорошая, то тогда и сил на дело больше. Но это не про мою бывшую жену, она меня мотала дай бог! Красивая, сучка, но стерва пиздец…
— И ты её сбросил со скалы?
— Почти… Она застала меня с другой и подала на развод. Ещё хотела лишить меня на Аню родительских прав, но это уже дурость.
— А куда надо дойти? — Юра спросил и не ждал ответа.
Начинался жаркий день. Наверх забирались туристы и своими шумными междометиями портили ощущение полёта человека и мысли над морем. Надо было спускаться.
Когда они спустились на землю, их пути разошлись.
— Пойдёмте в посёлок, зайдём в кафэху? — Миша был настроен гастрономически.
— Давай, — поддержал его Юра.
— Я обратно, купаться, — Алиса опустила глаза.
— Я тоже, наверно, до лагеря, посплю может… — Кирилл зевнул.
— А я пойду смотреть на скалолазов, — Оля встретила горьконасмешливый взгляд своего поклонника. — Чисто в эстетических целях.
Юра смотрел вслед Алисе.
Миша смотрел вслед Оле.
Вслед Кириллу не смотрел никто.
Так уходили дни.
Между Юрой и Алисой вытянулось напряжение пеленой плотного молчания, прерываемое только на переброс бытовыми фразами. Тягостность стала физически ощутимой. Юра пытался сломить стену, но она оказалась сильнее. Утром они выходили из палатки и становились незнакомыми людьми. Миша пытался увязываться за Олей, но она всячески избегала его. Тогда двое несчастных стали много ходить в посёлок и много пить, поодиночке и вместе, впрочем, почти не разговаривая. Алиса чаще смотрела куда-то вниз или в сторону, отгораживаясь от мира. Кирилл встречал её по ночам, они изучали друг друга и плоскости окрестных камней. Оля казалась счастливой, общалась со скалолазами, осваивая премудрости восхождений.
Жизнь на юге пошла не по плану, каким-то изломанным чередом.
Каждую ночь Юра подолгу сидел у костра. Алиса уходила в темноту. После он ждал её, лёжа с открытыми глазами в большой палатке. Она приходила под утро. Он говорил ей “привет” и всё повторялось. Каждую ночь.
Днём она тоже всё больше ходила с Кириллом, под долгими взглядами провожавших её карих глаз. Тайн не существует. Есть лишь желание увидеть реальность или его отсутствие.
Пять лет назад здесь, так же поддерживая хилое пламя, в полном одиночестве Юра вдруг почувствовал несвойственную себе решимость менять свою жизнь. Что тогда на него повлияло? Десять дней путешествия без единого слова, отсутствие желания сна… Или неловко застигнутая им пара, совокупляющаяся на камне у моря, в них было столько жизни… Тогда он взял себя в руки, вернулся из путешествия и начал жить: уверенно, сильно, вперёд… Впрочем, через два с половиной года это привело его к верёвке… Сейчас он сидел и чувствовал только свою мягкость и усталость.
В предпоследнюю ночь Оля пришла к костру пьяная, то ли вином, то ли воздухом, то ли чем-то третьим и подсела к привычно одиноко сидящему Юре. Час назад он с трудом оттащил увесистое туловище допившегося друга в палатку. Сам он с тех пор протрезвел.
— У меня был секс на стометровой высоте... — она была пьяна приключением.
Юра меланхолично смотрел на огонь.
— И как?
— Вид чумной! Процесс примерно тот же…
— С одним или всей бригадой?
— Бесишь… Мистер знаю как жить и вам расскажу. С самым красивым, если это важно.
— Ну да, как иначе… Мише не говори.
— Я по-твоему дура?
Оля взяла открытое вино, стоявшее подле него.
— Давно он к тебе?
— С развода. Сперва думала, что это кризис какой-то одиночества, но уже почти год прошёл…
— И?
— Что “и”?.. Ты удивишься, он мне нравится. Но это не любовь. Поэтому нет.
— Ясно. Когда мы выскребали тебя с баров, это была любовь?
Она прямо посмотрела на него.
— Это была любовь.
— Я не знаю, может нам уже поздно гнаться за любовью, а пора уже… я не знаю…
— Довольствоваться тем, что есть? Юр, тебе завтра тридцать, ты просто нервничаешь. Нам ещё ничего не поздно.
Она мягко улыбнулась, обняла его, после встала.
— Где все?
Юра посмотрел в сторону и выпил.
— Ты сделал предложение?
— Да.
— И?
— Она захотела подумать, — Юра раздражённо отвернулся.
— Юр, можно я задам тебе один вопрос… — он не шевельнулся. — Ты видишь, что происходит?
Он продолжал неподвижно смотреть куда-то вбок.
— Знаю, что видишь. Ты не дурак же…
— Судьба… — Юра пошерудил костёр и продолжил. — Я вот всё думаю об этом слове. Раньше оно было как-будто из фильмов, книг и биографий умерших людей. Вот, мол, такая у него была судьба… А сейчас, я… Вот она, складывается моя судьба. Мне без дня тридцать и чувствую, что вот оно, вот сейчас, вот в эту самую минуту складывается моя судьба. И я пока ещё могу её как-то направить, задать ей какие-то основные положения, не знаю… Последний шанс это сделать.
Он замолчал, перед тем как перейти к главному.
— Я хочу, чтобы она стала моей женой. Чтобы моя судьба сложилась с ней, чтобы семья, чтобы у нас были дети. Всё это простое и понятное… И мне третий год кажется, что вот сейчас, вот ещё скоро, сейчас наши отношения чуть наладятся, она меня полюбит и всё будет хорошо. И если нужно для этого что-то стерпеть, задушить гордость — пожалуйста! Ведь я знаю, что будет, если устроить разборки и скандал… Всё закончится. А так... Есть какой-то шанс, что всё образуется…
— Юра…
Ольга сочувственно смотрела на плачущего друга. Ей стало щемяще жаль его. Она вспомнила свой отказ от борьбы, своё смирение и принятие. Сейчас, когда за временем, морем и скалами спряталась боль, она готова была вернуться в тот двор, остаться, терпеть и бороться. Но было уже поздно.
— Борись до конца.
— Ерунда. Полная галимая чушь, Оля! Бред! Что это значит вообще?! — он встал, ощетинился и голос его дрожал. — Думаешь, внутри меня не борьба? Думаешь, сидеть здесь мне даётся легко? Это куда сложнее, чем бить морду! Не надо мне этого говорить! Если ты собрала свои сопли и теперь можешь трахаться с какими-то случайными дебилами, то это не значит… Ни хрена не значит! Внутри меня, здесь, вот здесь борьба. И я борюсь до конца!
Юра выкричал всё. Оля сидит и не сводит глаз с одной точки.
— Я это и имела ввиду… — сказала она тихо и ушла.
Юра остался один.
Небо равнодушно подкидывало падающие звёзды.
Созвездия горели как всегда.

6

Маленькая темноволосая девочка пробежала по детской площадке. Она не замечала луж, неслась к жёлтым качелям на дальней стороне. На них она влазила громко, сопя от усердия. Ей было высоко. Уселась и стала хаотично махать ногами, пытаясь раскачаться.
— Папа, качай меня!
Могучие ноги прошли той же безрассудной походкой, разбрызгивая коричневые капли из луж. На грязи оставались глубоковдавленные следы протектора подошвы. В некоторые сразу набегала вода и они становились маленьким озером в форме ноги прошедшего. Рельефная память в месте соприкосновения с весной.
— Ну, кто сейчас раскачается сильно-сильно? — сказал Миша и положил руки девочки на железо качели, помогая обхватить поручни.
— Я!
Миша несильно качал, девочка смеялась и вскрикивала полузубым ртом. Красная шапка сползла вбок. Кудрявые волосы строптиво топорщились из-под неё в разные стороны. Исполинские размеры мужчины на фоне детских качель и ребёнка превращали его в сказочного великана из волшебной страны. Великан смотрел на дочь и улыбался.
— Хочешь, и тебя покачаю? — он крикнул в сторону скамейки.
Девушка улыбнулась и пошла в сторону качелей. Она шла аккуратно, осторожно обходила все лужи и жидкую тёмно-серо-коричневую грязь. Чёрные лакированные ботинки с серебряными пряжками пытались спастись. Им это почти удавалось, но где-то на полпути нога скользнула и съехала в тёмное месиво. На искусственной коже остался ободок, отмечающий, как далеко человек вляпался в грязь.
Алиса села на качель.
Миша двумя руками легко двигал двух разновозрастных девиц, чем-то похожих друг на друга. Тёмные волосы, аккуратные черты лица, большие голубые глаза. Только на одном лице румянились полусферы больших детских щёк, а на втором жёстко очерчивались выразительные скулы. И ещё одно различие делало их резко контрастными. Ребёнок смеялся, искря глазами, крутился на сиденье, поворачивал голову то вперёд, то назад на отца, то на Алису, то на летающих в поиске еды птиц. Взрослая девушка села ровно и почти не двигалась. И хотя на лице её была лёгкая улыбка, всё тело её, позы и жесты, были будто придавленные тяжестью.
— Алиса теперь твоя мама?
— Нет, Алиса “мама” Юры, — усмехнулся Миша.
Алиса посмотрела на ребёнка.
— Юра страшный! — сказала девочка. — Но он красивый и мне нравится.
Она отвлеклась на птиц, смешно пытаясь подражать их чириканью.
— А у вас будет девочка? Я хочу, чтобы у вас была девочка и играть вместе… Мама с дядей Вовой сказали, что пока я не вырасту, у них не будет ребёнков… А когда я вырасту, я не буду играть. У вас будет с Юрой, да?
— Не знаю, мы пока не думали об этом.
— Надо думать! — она наставительно сказала это и спрыгнула с качелей. — Мама!
На другой стороне появилась высокая женщина в сером пальто. Она подошла к краю асфальта перед площадкой, посмотрела на тернистый путь и остановилась. Миша подхватил дочку за подмышки и как священный грааль, на вытянутых руках понёс к матери. Грааль заливисто хохотал и болтал ногами. Когда её поставили на твёрдую землю, она пробежала маленький круг и уткнулась в мать, прижалась к ней щекой и широко обняла.
— Привет! Ты прям по секундам, — Миша дружески улыбнулся.
— Да, живу по графику, нельзя терять ни минуты, молодость с тобой я уже потеряла. — сказала она беззлобно.
— Ну, всегда можно наверстать упущенное.
— Не всегда, — она поправила шапку на дочери. — Новая пассия?
— Нет, это девушка Юры.
— У него хороший вкус. Передавай ему привет. Мне жаль, что ты не поддался его влиянию. В субботу в десять ноль-ноль?
— У меня тоже хороший вкус… Ну, привет дяде Вове... — Он наклонился вниз. — Аня, пока! Будь умницей, слушайся маму, в субботу я за тобой приеду и мы поедем на большууую гору...
— Ура! — девочка обняла папу на прощание, взяла маму за руку и, подпрыгивая, ушла.
— Как у вас общение? — Алиса встретила Мишу вопросом.
— У неё новый муж, и это на удивление идёт нам на пользу. Теперь она счастлива и больше не ненавидит меня. Короче, всё окей.
— Тоже женись, перестанешь злиться.
— А я и не злюсь… Да и Оля отказывается, — он засмеялся.
— Всё шутишь... У Оли роман с мистером “я не знаю, чего хочу, будь рядом, отойди от меня”. Там всё надолго.
Миша замолчал. Критически осмотрев качель на предмет возможности размещения своего зада на ней, он облокотился на опорную конструкцию и внимательно посмотрел на Алису.
— Хотела поговорить?
— Можно я прямо? — Алиса заметно нервничала.
— Ну так, само собой.
Качели слегка скрипели от лёгкого раскачивания. В минуту нервозности любая мелочь сбивает, останавливает… Алиса встала с качелей и отвернула голову.
— Я хочу… — она выдохнула, снова вдохнула. — ...уйти от Юры.
— Эээ… новость… А он говорил о свадьбе. У вас вроде всё хорошо было.
— Нет. Для Юры всё хорошо было. Было, есть… А у меня нет.
— Нихуя не понимаю.
— Да что тут!.. Что понимать-то? Не люблю я его. Он отличный, хороший, замечательный парень, но я его не люблю. И иногда кажется, что и не любила вовсе…
— Давно?
— Что?..
— Давно кажется?
— Не знаю… полгода… год… Там командировка его, новый год, потом мы ездили в Москву, и как-то кружится всё, идёт, ты будто во сне живёшь, ещё день, ещё неделю, ещё месяц… А жизнь идёт, месяц, полгода, а ты всё просыпаешься с человеком и не чувствуешь любви, хочешь быстрее встать и уйти, придумать какие-то дела, только чтобы не оставаться вдвоём! И кажется, что жизнь где-то идёт, а не у тебя, тебя будто захватили в плен, и ненавидеть начинаешь, злиться на человека рядом, будто это он виноват, а он не виноват, ты знаешь это, но ничего не можешь с собой поделать… Это ужасно, я ужасный человек, Мишка!..
Голос её дрожал. Она была готова расплакаться. Миша заложил руки за голову.
— Ты с ним говорила об этом?
— Я пыталась… Он либо делал вид, что не понимает, либо действительно не понимает, не хочет понимать… Когда я пыталась сказать самым прямым текстом, была ужасная ночь, он чуть не замёрз в трусах на балконе, просто молча ушёл и лёг на балкон… Я его затащила домой, в кровать, а утром будто ничего и не было. Я боюсь, что…
Она подошла ближе и встала прямо напротив.
— Я знаю, что было в тот новый год. И знаю, что ты тоже знаешь. Он мне всегда говорил, что я спасла его после, что стала смыслом жизни, слово это дурацкое японское, терпеть не могу!.. Я боюсь,что если я уйду от него, то он снова… — Алиса села на качель и наклонилась вперёд, положив лоб на ладони. — Это подло, но я хочу жить своей жизнью. Хочу снова кого-то любить, веселиться, флиртовать… Это же моя молодость, ну не готова я ей жертвовать ради него, я не могу! Представляешь, я даже думала изменить ему с кем-нибудь, чтобы он узнал и сам выгнал меня… Всерьёз об этом думала! Я ужасный человек, боже, какой я ужасный человек…
Она закрыла лицо руками и заплакала от бессилия. Миша сел на корточки, опустился к ней и обнял её большими руками. Тогда она сползла с качелей на руки к большому другу. В неудобном положении возле качелей они просидели минут двадцать, после Миша довёл её до скамейки.
— Помоги мне…
Он молчал.
— Алиса, о чём ты меня просишь… Ааааххх!.. — Он шумно выдохнул. — Блядь…
Он снова замолчал.
— Так, ладно. Давай я тоже прямо: ты уверена?
— Да… Не знаю… Да, я уверена.
— Не очень уверенно.
— Да потому что!.. Да, я всегда во всём сомневаюсь, это нормально!
— Как скажешь. Сделаем так: делай, что считаешь нужным. Только предупреди меня. Я позабочусь, чтобы Юра не остался один и не наделал хуйни. Что нам остаётся…
Повисла тишина, а потом заиграла симфония Баха.
Алиса взяла трубку.
— Да… Привет… Что случилось?.. Ты где?.. Конечно, полчаса… Дыши глубже, я сейчас! — она убрала телефон. — Оля в истерике. Этот дружок похоже её бросил... Отвезёшь меня?
— Вот урод, блядь! Пидрила ёбанный… — в смешанных чувствах Миша громко выругался. Оглянулся вокруг. Детская площадка пустовала. На другой стороне сморщеннная старуха с дворнягой развернулась и пошла в другую сторону.
— Гандон… — Миша продолжил себе под нос. — Идём.
Они вышли из парка быстрым шагом по короткой дороге. Алиса вытирала лицо.
Бабушка с собакой вышла из-за деревьев. Псина запрыгнула в песочницу, скрючилась и виновато давила из себя говно. Несколько резких движений лапами закопали его под слой песка. Все ушли.
Начался весенний холодный дождь.

7

— Мы с матерью не думали, что у нас вырастет такой ужасный сын.
Напротив отдела милиции была припаркована белая Волга. Широкая, убедительно солидная как крейсер, она выпячивалась толстым боком на проезжую часть, заставляя всех попутных немного обруливать себя. За рулём, обернувшись к заднему сиденью в полоборота, сидел грузный лысеющий мужчина с густыми усами. Он хмурился, заламывая жирное лицо в неприятные складки.
— Коля, ну не надо… Милый, ты нас с папой расстраиваешь. Пожалуйста, будь хорошим мальчиком, скажи нам правду.
— Я правду говорю…
На заднем сиденье сидел мальчик лет восьми. Он спрятал руки под себя и раскачивался, унимая дрожащее от обиды тщедушное тельце. Высокий для своего возраста, но очень худой и болезненный, он был похож на детеныша жирафа, который едва научился подниматься на свои длинные ноги.
— Я не брал!..
— Так, сын! Мы сейчас пойдём с тобой в милицию и там тебя сдадим как малолетнего уголовника. Давай, либо правду нам скажи, либо пойдём к майору, пусть он тебя допрашивает. Ты взял деньги из тумбочки? — резко сказал отец.
— Маленький мой, Кирюшенька, мы не будем тебя ругать… Просто скажи папе честно, что ты взял денежки и на что ты их потратил. Пожалуйста, скажи мне… — румянощёкая блондинка поправила завитые светлые кудри на короткой причёске.
— Это не я!
Мальчик беспомощно моргал влажными глазами, смотря снизу на родителей.
— Ну-ка, выходи, пойдём сдаваться в милицию. Давай-давай, живо! А то ишь чё, родителям смеет врать… Последний шанс тебе даю: говори, где ворованные деньги, а? Либо говоришь, либо оставим тебя в тюрьме. Нам такой сын не нужен!
Кирилл прижался к ткани сиденья и исподлобья смотрел на кричащего отца. Страх и обида захлёстывали его, он испуганно крутил глазами, пытаясь найти место, куда можно спрятаться от чужой несправедливой злости. Спрятаться было некуда. От бессилия он всхлипнул и зашёлся почти бесшумным плачем.
Родители переглянулись.
— Тьфу ты, ё-моё, как девчонка... — сплюнул отец, завёл двигатель и тронулся.
— Слушай, может он действительно не брал? Киринька, всё, не плачь, мы едем домой, любимый...
— А куда делось, испарилось что ли? Ничего, в любом случае — брал или не брал, это будет ему хороший урок. Навсегда запомнит, что чужое брать нельзя. На всю жизнь.
Кирилл многое запомнил с того дня.
Страх. Обиду. Ненависть.
И что самое желанное — это чужое.

8

Хлёсткий звук удара наотмашь. И сразу же второй удар, но уже глухой и плотный. Будто субботним утром где-то в девяностых хозяйственный сосед выбивает ковёр. В тишине гулко расходятся звуковые волны…
— Ну чё, блядь, повеселился? Или ещё надо, сука?!
Удар в лицо — возможно, это самое искреннее, что может произойти между двумя мужчинами. Если они гетеросексуальны, конечно. Дружба ломается и гнётся, в каждом дружеском шаге подспудно скрыто соперничество. Словесная пикировка может прятать под собой уважение и желание сблизиться. Любые слова врут. И только тело честно. Мужчине и женщине дан секс. Мужчинам остаётся драться.
Удар исключает скрытые смыслы.
— Пошли отсюда, уроды...
Собрав себя с каменистой земли, гладкомускулистый парень тяжело поднялся. Его друг в бесстыдном испуге отскочил, бросив товарища на растерзание тяжеловесу. Минуту назад они, оставив свои восхождения на скалы, пришли в лагерь в поиске девушки, что проводила эти дни с ними. Она говорила, что это её последняя ночь в Симеизе. Бутылка вина, с которой они пришли как с подходящим орудием в битве за женщину, сейчас осталась лежать на земле честным трофеем.
Оля и Алиса купались.
Миша даже обрадовался гостям. Спросил, зачем пришли, что хотели, задал пару уточняющих вопросов, нарочно спровоцировал на лёгкую грубость, джентельменски предупредил о переходе в наступление коротким “ты чё, бля?!” и открытой ладонью размашисто, но резко двинул скалолазу в ухо, тут же догнав его прямым ударом кулака в нос.
Юра дёрнулся влезть в драку, но этого не потребовалось.
— Вот, это уже нормальный праздник, с дракой… — Миша был явно доволен. Но не столько лёгкой победе, сколько возможности физически разрешить напряжение.
На шум потасовки из палатки высунулось сонное лицо Кирилла. Он недоумённо хлопал глазами, протирая их сухими ладонями. Не увидев уже ничего, он вывалился из палатки, поднялся и молча пошёл к морю. На пути взгляд его был перехвачен карими глазами. Он не отвёл взгляд, смотрел почти что с вызовом. Миша наблюдал со стороны на эту дуэль и качал головой.
Когда юноша спустился к морю, девушки поднимали полотенца с камней и пошли в обратную сторону. Он улыбнулся обеим. Алиса шла первой, когда она поравнялась с Кириллом, тот едва заметно выставил руку и коснулся сперва её руки, потом бедра. Она чуть сжала его пальцы.
— Что у вас с ним? — когда они поднялись выше и парень остался позади, Оля задала вопрос в спину подруге. Та не ответила и, поджав губы, пошла дальше, чувствуя спиной осуждающий взгляд.
Оля смотрела на темнеющие вверху контуры Кошки.
Алиса остановилась и резко повернулась.
— Ты меня осуждаешь?
— Нет. Ты себя осуждаешь? — Оля встала рядом.
— У нас непонятно что… У меня в жизни непонятно что. Мне нужен какой-то выход… Может, это будет большая любовь? Шансы пятьдесят на пятьдесят, я не знаю… Одно точно знаю: как сейчас — это плохо, неправильно, когда с кем-то нет и процента на большую любовь и быть...
— Шансы у всех поровну, Алиса. Поступай как чувствуешь.
— Я хочу на Диву сходить, скажи, что скоро вернусь.
Алиса пошла к воде, в сторону от тропинки к Диве.
В лагере Юра занимался костром. Собранные с вершины ветки, выброшенные морем коряги, привезённые полешки берёзы, обломки досок — нужно соблюсти верные пропорции пищи для пламени, чтобы получить хороший огонь. Миша облокотился спиной на каменистую возвышенность и уверенно напивался.
Оля глотнула вина и взяла гитару. Скоро ночь окончательно захватила власть над берегом и стала диктовать свои правила. Чувства обострились. Песни из широких губ выливались честные, страстные, полнотелые. Оля пела, как и обещала, останавливаясь только на винные паузы.
Были песни и не было слов.
Потом гитару взял Юра. Его низкий голос как растёкшийся по воздуху плотный сгусток дрожащей энергии заполнял всё вокруг. Он пел и думал о том, что ему исполнилось тридцать лет. Эта цифра пугала его своей округлостью, своей завершённостью, в то время как его жизнь была далека от мягких закруглений тридцати, она ломалась жёсткими угловыми изломами и больно протыкала остриями кольев.
Переведи меня через майдан,
Где мной все песни сыграны и спеты,
Я в тишь войду и стихну — был и нету.
Переведи меня через майдан.
Он ошибся со струной и остановился. Дальше только голос, звук моря и несмолкаемая тишина.
Переведи меня через майдан,
Где плачет женщина, — я был когда-то с нею…
— Заебал, — устало и как-то буднично прервал Миша. — Мне жаль тебя. Но не потому что… Ты будто со стороны, а ты… Это твоя жизнь тоже. Участвуй в ней, сделай что-то, кроме этого гитарастского нытья! Пошли её нахер или разбей ему морду, сбрось со скалы их, или всё сразу, но что-то… Или вон букетик собери, подари ей и скажи, что жить без неё не можешь и любишь… Да хоть что, блядь…
Миша очень пьян.
— Пиздуй отсюда, короче. С днём рожденья.
Юра оставил гитару и ушёл.
У костра остались двое. Огонь постепенно умер, остался лишь красный маяк углей, последний источник тепла..
— Оля, я влюблён, пошли в палатку.
Она устало усмехнулась.
— А потом ты сбросишь меня со скалы? — дальше она сказала нежно. — Пошли.
И никого не осталось.
Юра сошёл к морю, оставил всю одежду на берегу и голый опустился в воду. Его тело в пятнистом загаре уходило ко дну. Уверенные гребки тащили его на глубину, после взмаха он вытягивается мускулистой струной и прорезает толщу воды. Доплывает до дна, нащупывает большой камень и обхватывает его одной рукой, разворачивает широкую грудь к поверхности и смотрит наверх. В отсутствии ориентиров взгляд снизу растворяется в сине-чёрной необозримости. Юра держится сколько может, потом ещё немного, по вискам стучат молоточки, они превращаются в тяжёлые молоты и бьют в набат. Пловец отталкивается от дна и пытается успеть к воздуху. Все мышщы его напряжены, тело отчаянно хочет дышать. Вверх, как можно быстрее. Силы в руках становится меньше, гребки слабее и хаотичнее. Грудь готова разорваться. Неожиданно море кончается и через рыбно открытый рот воздух врывается в лёгкие.
Он насчитал двести сорок восемь ступеней на пути к вершине Дивы, когда увидел их. На той стороне площадки стояли слитые в поцелуе двое. Юра резко похолодел и ослаб. Впереди двенадцать последних ступеней. И что потом?
Звёзды светили так ярко, что было видно всё. Её прикрытые глаза, руку, запущенную в волосы на затылке, его уходящий вглубь язык и блестящие капли перемешанной слюны на краях губ. Они стояли, будто перед первым тактом вальса, на пружинящих коленях, прижав друг к другу бёдра и пах.
Ещё двенадцать шагов.
Он поднимется наверх, они увидят его и испуганно отпрянут друг от друга. Мощные руки схватят высокого нескладного парня и перекинут через перила. Тело ударится о камни и пролетит восемьдесят метров. Плашмя ударится о воду. Море всё примет. Потом он посмотрит ей в глаза и…
Или иначе. Он поднимется наверх, они увидят его и испуганно отпрянут друг от друга. Он посмотрит на них, пройдёт мимо, через перила и вниз, оставив за спиной все вопросы…
Или просто. Он поднимется и будет качать головой, как болванчик. И будет смотреть на свой смысл жизни в руках другого...
— Я так не могу, извини… — Алиса отодвинулась от Кирилла.
Юра замер. В секунду мысли его скакнули и вывернулись наоборот. Эти слова дали ему надежду. Что там, внутри неё ещё что-то есть, что-то такое, что держит её, что заставляет помнить о нём в любую минуту. Где-то в задворках пробежало слово “любовь”. И если любовь…
Он развернулся, тихо и быстро скрылся с вершины. Бежал вниз, чувствовал дикое биение сердца, чувствовал, как колотится кровь в ушах, как пульсирует тело. Даже моря и ветра он уже не слышал, всё быстрее сбегая вниз.
— Не могу так… Ты высокий очень, у меня шея затекает. Может, ляжем на камни?

9

Море легло под туман. Оно покойно уходило от берега и терялось в меловой пелене. Прохладная сырость утра заползала под одежду и заставляла тело дрожать. Изо рта выходил пар. Лето подло закончилось аномальным предрассветным холодом и полным отсутствием перспективы. Даже гора, всё время отечески приглядывающая за туристами сверху, даже она пропала, бросив людей на произвол судьбы.
Резкие гимнастические движения разгоняют застывшую кровь. Махи левой рукой. Махи правой рукой. Бедро к животу, другое. Прыжки. Приседания и на месте бег. Юра вгоняет в себя жизнь с отчаянием раненого солдата, ползущего по линии фронта к своим.
В этом предрассветье он единственный, кто уже на ногах. Залил костровище, собрал весь накопленный мусор и вынес его в баки посёлка. Вымыл посуду. Собрал её, демонтировал тент и упаковал. Унёс, что уже было можно, в машины наверх. Проверил упругость колёс. Сделал всё, чтобы ускорить отъезд.
Влажное дерево самодельной качели приняло его, заскрипели верёвки. Юра раскачивался, сперва осторожно и тихо, потом сильнее, ещё сильнее. Он со всей силой делает замах, улетает выше места крепления качели. Гнилое деревянное сидение не выдерживает и отламывается, верёвки разлетаются, Юра падает на землю и замирает в ожидании удара. Удара не последовало. Две смирные верёвки с обломками дерева безвольно повисли. Мужчина улыбается.
Юра сходил искупаться и вернулся к палаткам, когда солнце пыталось представить рассвет. Густой туман сопротивлялся и гнул свою линию. Оля стояла, любуясь на эту борьбу природы самой с собой. Алиса сидела рядом и ждала победу солнца. Рядом на брошенной пенке в пьяном сне лежал Миша. Кирилл собирал палатки.
По уговору, они должны были выехать на рассвете, позавтракать в Ялте и катить до Керчи без остановок. Там пообедать и двигаться дальше, в сторону дома.
Выпотрошенные отдыхом, они хотели уехать.
Через полчаса палаточный лагерь исчез. Посередине всё так же лежал пьяный большой человек. Вчерашняя уверенность в деле пития вина сегодня обернулась против него. Все остальные были на ногах.
Два парня с трудом подняли Мишу и, обхватив его с двух сторон, пытались вынести его к машинам. Он почти не перебирал ногами и всей своей массой ложился на плечи ребят. Они склонились под тяжестью, но упрямо тащили его вперёд.
Мишу положили на заднее сиденье белого Вольво, Оля села рядом, Юра сел за руль и завёл двигатель. Кирилл сел за руль пикапа, чернота которого посветлела от придорожной пыли. Алиса стояла и смотрела туда, откуда они только что пришли. Прошла мимо чёрной машины, чуть притормозив у пассажирской двери. потом повернулась, открыла белую дверь и села на привычное место.
Симеиз остался позади.
Юра ехал первым, сильно не отрываясь от преследователя. Алиса скомкалась клубком и сразу уснула. Оля облокотилась на похмельно спящего Мишу, положила на него щёку и прикрыла глаза. Её руки приобнимали мужчину и пальцы незаметной ласковостью легко гладили безжизненную руку. Юра поглядывал в зеркало на неожиданное счастье друзей. Смотрел на дремлющую Алису. Она казалась ему сейчас особенно красивой в своей усталой осунутости, которая вместе с загаром ещё чётче вырисовала её скулы, губы… Он посмотрел на дорогу и резко выдохнул.
Трасса была почти пустая, изредка тревожа спящих шумом встречных автомобилей. Море, как и во время пути сюда, мелькало, уходило и снова возвращалось, теперь как бы не желая сразу отпускать и навсегда прощаться. Юра уже не озирался, а упрямо и сосредоточенно смотрел на дорогу, заглядывая только чуть вперёд.
Движущиеся в обратном направлении машины появлялись где-то впереди, терялись в  изгибах частых поворотов и выскакивали снова уже совсем рядом, расходились и пропадали сзади. По большей части это были фургоны, небольшие грузовики и длинные фуры, наполненные товаром и спешащие закончить свой путь до того, как на дорогу выползут туристы.
Впереди маякнула очередная фура и ушла в дорожную петлю, обещая встречу через несколько десятков секунд. Юра посмотрел в зеркало. Двое на заднем сиденье всё так же счастливо дремали. Он смотрел на лицо своего друга, заочно с ним спорил и проигрывал спор. И справа такая близкая девушка… Он посмотрел в зеркало и мигнул поворотником вправо. Сбросил скорость, прижавшись в обочине, не выключая поворотник и не останавливаясь. Вытащил руку из окна и махнул. Пикап пошёл на обгон. Когда он сравнялся, Вольво ускорился не пуская его обратно в полосу. Кирилл непонимающе посмотрел через стекло на Юру, сбросил скорость и хотел снова вернуться в хвост. Юра оттормозился. Кирилл зло махнул рукой и резко вдавил педаль газа. Белый автомобиль дёрнулся с ним, Кирилл ещё вдавил газ, повернув голову и что-то громко выкрикивая Юре.
Отмеренные секунды прошли, из поворота на них вылетел тяжёлый грузовик.
Громкий удар.
Успел ли он что-то понять? О чём-то подумать?
В зеркале Вольво видно, как металлический ком слетает с дороги. Тёмные глаза внимательно смотрят за этим слепленным танцем железа. Машина не останавливается и белым пятном пропадает за поворотом.
Алиса что-то пробормотала во сне. Юра успокаивающе погладил её по бедру ледяной рукой. Она не открыла глаза. Миша на заднем сиденье мирно храпел.
Оля уже не спала.

10

Он встречается с её широко раскрытыми глазами. Смерть никого не оставляет равнодушным. Но её пугало то, что внутри она не осудила его, а поняла и простила. Она медленно кивнула, закрыла глаза и опустила голову вниз.
И море оставалось спокойным. Ему было всё равно.

Поделиться
Отправить
Популярное