Перелётные (рассказ)

апрель

Утром я ухожу из нашей постели, чтобы сделать завтрак другой женщине.
В моих утренних сборах словно выключен звук: ни шороха откидываемого одеяла, ни топота босых ног, даже дышу я будто шёпотом. Двигаюсь замедленно и осторожно, как космонавт за бортом станции. На кровати остаётся Саша — лежит голая на животе, чуть выгибая спину. Ночью мои руки путали и рвали её пшеничные волосы, сейчас под этими снопами скрыто лицо, виден только угол длинных губ. Женщина — это губы, только губы...
А мне надо спешить. Щётка мимоходом пробегает по моему рту, и я сплёвываю белую пену, смешанную со сгустками крови. Пора сходить к стоматологу. Скомканная вчерашним днём одежда ждёт меня на полу, мятая кофта и грязные джинсы закрывают тело. Натянул белые кроссовки, не развязывая шнурки, и накинул кожаную куртку.
— Егор… — я обернулся в двери на Сашин голос. — Люблю тебя.
Она выглянула из-за угла сонным, по-скандинавски красивым лицом, хрупким плечом и косточкой ключицы, обнажённой грудью и белыми зубами улыбки. Мы стоим в разных концах коридора, намертво скрепленные взаимопритяжением, улыбаемся и смотрим друг на друга. Воздушный поцелуй провожает меня за дверь.
И если бы я знал, что это последний раз, когда мы были столь безнадёжно счастливы…
А в утреннем Челябинске нет ничего привлекательного. Только если смотреть на яростно синее небо, щедро засвеченное солнцем. Я же смотрю на дорогу: мне нужно скорее проехать пятнадцать километров по просыпающемуся городу, из конца в конец. Проржавленные заборы, пыльные обочины, придавленные прохожие и серое, серое, серое. Но когда ты едешь от одной любимой женщины к другой, не менее любимой, можно простить этому городу всё. И я прощаю его. Более того — люблю.
Первая, вторая, третья, педаль в пол, сто, светофор. Первая, вторая, третья, педаль в пол, сто, светофор. Первая, вторая… Справа вываливается белый седан и пытается впрыгнуть в полосу передо мной.
— Куда-а-а, блядь?!.. — я ускоряюсь и не пускаю его. Мы равняемся, и я зачем-то кричу в закрытое окно. — Ты куда лезешь, а?
Тойота оттормаживается и перестраивается позади меня.
— Гандон…
И дальше: третья, пол, сто, светофор. Первая, вторая, третья, педаль, сто, светофор.
У подъезда в объёмистой связке ключей я нахожу нужный. Бегу вверх через ступеньку, как в детстве, до четвёртого этажа. Здесь за дверью привычно орёт телевизор выпуском новостей. Сколько миллионов раз я входил в эту дверь?
— Привет! Уже не спишь?
Она сидит на кухне и смотрит в одну точку. Мне приходится войти в это место пространства, чтобы обратить на себя внимание. Она заулыбалась детской улыбкой.
— Горушка, ты чего так поздно? — бабушка произносила моё имя без “е”. — Мы с дедом уже сами завтрак наварили, яичницу кушали…
Дед умер, когда мне было пять лет.
— Ну ничего, поешь ещё со мной?
— Мне по телевизору сказали, что в стране стали больше есть калорий.
— Ну вот тем более. Только давай пока выключим телевизор.
Экран потухает и наконец можно не говорить на повышенных тонах.
— Как у тебя дела? — я задаю дежурный вопрос и ставлю воду на огонь. — Что делала вчера?
— Нам приносили почту.
Иногда она чувствует себя лучше, и нам удаётся поговорить. Будто возвращается та деятельная сильная женщина, что сперва помогала своей дочери в одиночку растить двоих сыновей, а когда та умерла, взяла опеку над близнецами-подростками. Иногда она чувствует себя лучше, но не сегодня. В тихой заводи забытья нет кругов на воде.
— Скоро станет окончательно тепло, видела прогнозы? Мы вчера с Сашей на велосипедах катались по парку, там уже подсыхает, сделали большой круг, Саша уже хорошо катается, хотя только научилась. В театре у неё хорошо дела, роли хорошие… У неё талант. Позавчера ходил к ней на премьеру, даже начал ревновать. Я хочу на ней жениться, — лью будничный нарратив, обычный для моего утра у бабушки, когда я не всегда уверен, слышит ли она меня. Засыпаю крупу и начинаю помешивать, — Что тебе вчера Антон готовил? Что-то вкусное?
Бабушка смотрит на меня пустым взглядом. Она чувствует, что я что-то спрашиваю, но или не слышит, или не может понять, что именно. От этого ей обидно и она злится.
— Я не знаю! Мне телевизор включи, я не знаю! Где Вера?!
Вера — это сиделка. Спокойная, доброжелательно молчаливая и какая-то монументальная в своих размеренных действиях. Она наша большая удача, обычно со стариками с деменцией люди не выдерживают долго. Вера непробиваема и с нами уже два года, она приходит ровно в восемь. По утрам мы по очереди с братом завтракаем с бабулей, а потом оставляем её с Верой.
В восемь ноль две я выхожу из подъезда и утыкаюсь в себя. Только я не ношу очков, не одеваюсь в строгие костюмы и не бреюсь каждое утро до синевы на подбородке.
— Привет, сегодня же не твоя очередь, — я улыбаюсь брату.
— Хочу поговорить. Пошли побросаем? — Антон держал в руке мяч.
Во дворе на фонарном столбе висит баскетбольный щит из ДСП, растрепленого временем и дождями. Углы расползлись и разбухли, краска давно облупилась, само кольцо заедено ржавчиной. Под ним единственный во всём городе клочок дворового асфальта, который не занят запаркованными машинами. Щит сделал папа Андрея, нашего лучшего друга. Странно, что мы не начали того ненавидеть: у него был отец, причём такой, о котором мы мечтали.
Антон повесил пиджак на дерево. Мы молча сделали по паре бросков.
— Как бабушка? — он бросил высокой дугой и попал от щита.
— Сегодня не очень. Что-то случилось?
— Как ты? — ещё один точный бросок.
— Норм.
Я бросил мимо. Антон расслабил галстук.
— Как Саша?
— Как Маша? — я остановился с мячом в руках. — Ты так и будешь?
Он сунул руки в карманы и опёрся на столб, но всё ещё не мог ничего сказать. Меня накрыло неприятное холодное волнение. Брат смотрел в сторону, а я от какой-то слабости сел на перекладину низкого забора.
— Мы уезжаем с Машей... Жить в Краснодар... Это вопрос решённый, сейчас оформляется продажа квартиры, через три недели у меня первый рабочий день в местном отделении сбера…
— Так, подожди, а бабушка?..
— У Маши в августе срок, до того, как она родит, нам надо обжиться.
— Тоша, а бабушка? — я встал и сделал шаг в его сторону.
— Не хочу, чтобы мой ребёнок с младенчества дышал всей этой гадостью…
— Тоха, блядь!
Мяч вылетает из моих рук и резко летит в брата. Он даже не делает попытку поймать или увернуться, стойко принимает удар животом.
— Есть ты, есть Вера… Нам нужно отдать её в пансион. Уже пора это сделать, — дальше он начал оправдываться, похоже, что перед собой. — Слушай, Гоша, я всё посчитал. Сколько я теряю здесь в деньгах, в годах жизни. Сколько мы потратим с Машей на лечение: своё, нашего ребёнка, на сколько раньше мы можем здесь сдохнуть. Наша квартира в этом элитном районе дешевеет каждый год на сотку. Здесь нечего делать, ты сам знаешь. Главное, здесь дышать нормально нечем. И лучше не будет. Все нормальные уезжают из Челябинска. Я посчитал, что…
— Ты её тоже посчитал? — я показал наверх в сторону квартиры. — Заботу о нас все эти годы тоже посчитал? Во сколько оценил, а, счетовод? Ну сколько? Десять тысяч? Двадцать?! Сто?! Миллион?! Сколько, ну?.. Пиздец ты, Тоша...
Я ударил по забору. Отшибленная ладонь заполыхала и заныла от моей несдержанности. Антон поднял мяч.
— Знал, что ты психанёшь, как всегда... Тебе не пятнадцать. Давай как взрослые люди, давай смотреть правде в глаза: ей лучше не станет, будет только хуже. Она доживает, мы ничего не можем сделать. Я не готов положить свою жизнь на это. Я люблю её не меньше тебя. Но я не могу. Не готов, извини. Это не простое решение...
— Я по-твоему ненормальный, да?
— Егор, успокойся.
— Да вали ты на хуй, Антон…
Успокоился я только у подъезда своего дома. Вернее, стал в состоянии хоть немного соображать. В лифте кто-то покурил. Репетиции начинаются не раньше двенадцати, и я так хочу, чтобы Саша была дома.
— Егор, ты чего не на работе? — она удивилась.
— Отпросился… — я опустился на пол в коридоре.
— Что-то случилось?
Саша только вышла из душа, свежая и мокрая, пахнущая всеми гелями нашей ванной сразу. Когда она рядом, мне спокойнее.
— Антон урод…
— Воу-воу, что такое? — она подошла ко мне и положила руку на голову.
— Он с Машей уезжает жить в Краснодар. Хочет отдать бабушку в дом престарелых.
— Опередил…
— В смысле?
Она пошла по коридору, на ходу снимая полотенце. Через минуту вернулась в домашней одежде и села передо мной, скрестив ноги и взяв мою руку в свои ладони.
— Меня взяли в театр в Москве. Когда мы были на фестивале, я познакомилась с режиссёром оттуда, он видел наш спектакль. Потом отправила своё резюме, видео… Короче, с августа у меня есть работа в Гоголь-центре. Я выхватила счастливый билет. И я хочу, чтобы мы с тобой вместе переехали жить в Москву… Я хотела с тобой поговорить, всё откладывала, знала, что это будет непростой разговор, ну вот приходится так…
Я стукнул затылком в стену, опёрся ладонью в пол, пытаясь найти поддержку хоть где-то.
— Ты серьёзно?.. Нет. Можно я просто выйду, просто сейчас выйду. Я… Я не могу сейчас говорить. Давай я просто выйду… Нет. Ты же знаешь… Почему ты не спросила меня?
В её глазах я увидел уверенность человека, который уже всё решил. Я быстро отвёл глаза, испугавшись этой непреодолимой силы, которая вторглась в мою жизнь.
Встал и вышел на улицу, вдохнул воздуха с едва уловимым запахом гари. Оглянулся и быстро зашагал, не представляя, куда идти и зачем.

май

— Вас отвезти в аэропорт?
— Самолёт в шесть утра.
— Мне не сложно.
— Не заморачивайся, я возьму арендную машину. — сказал Антон.
Повисла пауза. В сумерках начинал накрапывать дождь, мы всё сидели. Возле лавки суетливо ходили два воробья, но у нас не было для них радости.
— Спасибо, что заехал, — сказал мой брат. — Мне это важно. Приезжайте с Сашей летом в гости, съездим на море. Там сто километров до берега, снимем домик на берегу…
— Ты был у бабушки?
— Давишь на чувство вины? Был.
Небо мокрой тяжестью опустилось ниже верхних этажей высоток. Кажется, будто пространства для жизни становится всё меньше. Короткая оттепель оборвалась в день парадных маршей и обернулась поздней осенью. Сырость вползает под воротник пальто и заставляет сутулить плечи.
— Вы с Сашей переезжаете в Москву?
— Нет, — я отвернулся. — Не знаю... Это пока вопрос.
— Жена сказала, что Саша настроена решительно, — Антон говорил осторожно.
— Пока, Антон. Удачи вам там и всё такое…
Я встал, он тоже поднялся. Мы смотрели друг на друга, в это кривейшее зеркало. Будто мне досталось два правых полушария мозга, ему два левых. И пока мы были вместе, это не казалось патологией. Но пришло время взрослеть и расходиться по разным углам.
Антон обнял меня.
— Не злись… Всё перемелится, — он говорил мне в ухо громким шёпотом, удерживая правой рукой мой затылок. — Мне нужно уехать ради моей семьи... Я уезжаю, но ты не остаёшься один. Береги себя, бабушку и Сашу. Особенно Сашу. И не наделай глупостей. Ну, будь здоров...
И мы разошлись.
Три круга по периметру квартала в поисках решения, куда пойти дальше.
Можно пойти домой, но там никого. Сегодня в театре долгий спектакль, Саша будет не раньше одиннадцати. В пустых комнатах слишком легко представить, что больше никого в этом городе нет. Я позвонил Андрею, и мы условились встретиться в баре.
— Ну, ты как? — Андрей распознал мою подавленность и заказал два пива.
— Да чёрт знает… В пределах нормы, более-менее.
— Бабуля в порядке?
— Ну, на роликах не катается, а так в порядке, — я развернулся на барном стуле. — Слушай, надо валить отсюда, да? Ну, из Челябинска…
— Думаю, что давно пора. — Он провёл руками по своему широкому лбу с глубокими залысинами. — Скучно тут. Деревня, всё равно деревня. Ни концертов, ни мероприятий, никакой движухи, ничего не купить интересного, в головах скука…
— Головы-то наши.
— Я тут ещё на челябинского урбаниста подписался…
— Ох, бля… Не надо, а? — я засмеялся. — Ты был последним, с кем я его не обсуждал. Всё правильно, всё молодец, но заебало уже.
Мы взяли ещё по пиву.
— Я, прикинь, кажется знаю всех девок в этом баре, — он обвёл подвальное помещение взглядом. — С той чикулистой в углу я спал, её подруга рядом тупая пиздец, за соседним столиком меня отшивала как-то… Ну и так далее. Вон только блондинка в конце барной стойки неизвестная особа. Короче, хрен с ним с баром, я Тиндер вычерпал до дна. Перерегался, чтобы пойти по второму кругу, представляешь, какое дно? И всё равно одни знакомые лица…
— Думаешь, дело в Челябинске, а не в тебе? — я ухмыльнулся.
— Думаю, что здесь уныло. Мне ещё тридцати нет, я должен веселиться и вести образ жизни молодого красивого горожанина, — он немного себе польстил. — А здесь я будто тухну. Болото, блядь... Мне с моей работой всё равно, где сидеть за ноутом, так почему я это делаю здесь? И эти девки надоевшие одни и те же. Хорошо тебе, у тебя есть Сашка… И тебе ничего искать не нужно. А вообще… Если жизнь не похожа на те приключения, что мы читали в детстве, то какой в ней смысл?
— Я не хочу приключений. Я хочу быть счастливым.
— Ладно, давай я честно?
— Ну.
— Я не хотел тебе говорить из-за Антохи и ваших разборок. Но у нас с тобой бабушки вроде нет. Я тоже собираюсь катить отсюда. В конце июля у меня билет на самолёт в Питер в один конец. У меня там однокурсники бывшие… В Питере пить и всё такое.
Этот мир как-будто издевается надо мной. Или это эксперимент над человеком? Или, может, какой-то идиотский пранк? Пусть это будет ублюдская шутка.
Очевидно, что Андрей не шутил.
— Давай выпьем, — я остановил его резким жестом. — Просто заткнись и давай выпьем.
— Не, я больше не буду, мне в пять утра за руль. Ты же не можешь.
— В смысле?
— Ну Тоха сказал, что ты не можешь их в аэропорт отвезти, попросил меня. А я если ещё выпью, то тоже не смогу.
Желваки на скулах отчётливо выпирают, перекатываются и ширят моё лицо. Я чувствую, как злость заполняет меня. На брата, на Андрея, на этого тупого бармена с дурацкими усиками, на всех этих людей в баре и городе. На Сашу. На всё, что резко меняет мой привычный мир до неузнаваемости. Что выдёргивает меня в неизвестность, которой я боюсь. У меня дрожат руки, и я сцепляю пальцы в замок..
— Дюша, иди домой.
— Что?
— Вали отсюда, пожалуйста. Я тебя как друга прошу: оставь меня одного.
— Егор, хорош… — он хлопнул меня по плечу.
— Дюша… — я покачал головой и посмотрел на него исподлобья.
— Ну пока, друг. Заплатишь.
Он вышел.
Виски обожгло мне глотку и размыло картинку. Безобразно панические мысли разбежилась, в голове стало гулко и пусто. И только усики бармена напоминали мне о поганой реальности. Я оглянулся, неуверенно встал и дошёл до дальнего конца бара.
— Привет, — непослушные мыщцы лица раскорячили кривую улыбку для неизвестной блондинки. — Я Егор... Какие планы на вечер?

июнь

За забором играют в ладушки: медсестра, полная женщина лет сорока, и пересохший старик, на вид будто уже за сто. Беззубый рот его скорчен в улыбке. Я смотрю, и меня передёргивает боязливая брезгливость. Мне страшно, что когда-то и со мной это произойдёт, пусть в этом и нельзя быть уверенным.
— Пойдём?
— Ты тоже пойдёшь? — я повернулся к Саше.
— Конечно, — она потянулась к дверце.
Мы вышли на дорожку между двух пестреющих клумб. Двухэтажное здание из серого кирпича за ярко-жёлтым забором пугающе напоминает детский сад. Только здесь нет беспокойного гомона тонких голосов, слышны только ласково-твёрдые слова медсестёр. Старики говорят тихо, неразборчиво, как-будто направляют звук вовнутрь и говорят с собой, с кем-то тем живым, кто погребён под этой сморщенной оболочкой.
Нам навстречу вышел пожилой мужчина в белом халате.
— Здравствуйте, вы Егор? — он протянул мне сухую руку. — Михаил Алексеевич, мы с вами говорили по телефону. Я главный врач пансионата.
Есть люди, которые располагают к себе. Они не пытаются понравиться, а если и пытаются, то делают это так искусно, что ты не чуешь подвоха. И если первой задачей главного врача дома престарелых является убедить молодых людей, что отдать сюда своих пожилых родственников — это нормально, это вовсе не предательство, то этот человек явно на своём месте.
— Я хоть и называюсь главный врач, но, по сути, я здесь управляющий, — честно признался наш экскурсовод, проводя нас по коридору. — Мы специализируемся на жильцах с деменцией, а для них главное — это уход и забота. Нет, безусловно, мы проводим и лекарственные курсы, и терапию, но… Никаких новых открытий в этой области уже давно не делалось. Пока все озабочены продолжительностью жизни, а как продлить активность мозга не очень-то известно. Поэтому я в основном слежу, чтобы еда была вкусной и постели чистые. Вы голодны?
Мы зашли в небольшую столовую с двумя рядами столов. Пахнет котлетами. Две необъятные бабушки доедают пюре под присмотром сестры в очках.
— Нет, спасибо.
— Тогда пойдёмте ко мне в кабинет.
Тесная каморка на втором этаже по периметру была обставлена шкафами с толстыми папками. У окна небольшой стол и стулья с обеих его сторон.
— В основном мы занимаемся лечением обычных стариковских болезней: давление, сердце, суставы… У нас для этого есть два дежурных врача, хорошие специалисты. Я и сам у них наблюдаюсь, тоже возраст уже… — он улыбнулся.
— Вы не боитесь… — начал я.
— Сам оказаться здесь без халата? Нет. Всему своё время, каждому человеку отмерено своё. Я тренирую нейронные связи, хожу гулять разной дорогой, держу мозг в тонусе…
Он включил электрический чайник и продолжил.
— Поверьте, это хорошее место для вашей бабушки. Сами знаете, уход за такими стариками дело непростое и выматывает физически, эмоционально. В домах с деменционными больными, как правило, требуется психологическая помощь членам семьи: тяжело понять и принять, что человек странно себя ведёт, не потому что у него характер плохой или настроение, а потому что он болен. Случаются конфликты, у людей портятся взаимоотношения внутри семьи, карьеры рушатся... А здесь человек под хорошим присмотром. Мы никак не ограничиваем посещения. Только… Обычно сами люди со временем реже приезжают. Тяжело видеть, как человек теряет себя, забывает родных. Чаю хотите?
Мы выпили крепкого чая с овсяным печеньем, быстро прошли по комнатам, попрощались и вернулись в машину. Я часто опускал взгляд в пол, мне не хотелось смотреть на доживающих своё время людей. То, что не казалось мне отталкивающим в моей бабушке, здесь рождало во мне брезгливость и желание выйти. Мне было стыдно в этом признаться, и я терпеливо ходил с потупленным взглядом. Это оказалось даже сильнее желания найти причину, по которой нельзя оставлять здесь своего человека. То подспудное желание докопаться до чего-то, увидеть грязь, с которым я сюда ехал. Здесь всё было хорошо. Кроме того, что эти люди медленно умирали. И всё же…
— Я не могу.
— Егор, здесь нормально, ты же всё видел…
— Видел. Но я не могу.
Мы молчали и ждали, кто первый сдастся.
— Саша, не уезжай, пожалуйста.
— Егор…
— Саша, пожалуйста, не оставляй меня одного.
— Ну что меня здесь ждёт? Вижу я каждый день этих пожилых провинциальных актрис! Сперва какая-нибудь Джульетта, потом вереница бессмысленных спектаклей от местных деятелей с загнившими головами, “характерные роли” и лет через сорок звание народной артистки, если крупно повезёт. И всё! Я не хочу, понимаешь, не хочу всего этого… Жизнь дала мне шанс, а ты просишь меня от него отказаться...
— Я не прошу.
— А что это тогда?.. — она посмотрела мне в глаза. — Ладно. Я не хочу, чтобы мы ссорились.
— Я люблю тебя, Саша.
— И я… Ладно. Если ты хочешь, оставайся. Я должна ехать. А ты… Приедешь, когда… Когда сможешь. Пока будем так.
Я усмехнулся.
— Нам почти тридцать, нам надо жениться, детей рожать. А ты нам предлагаешь, как школьникам, отношения на расстоянии?
— А ты со мной обсуждал, что нам надо?
Мы снова замолчали.
— Чего ты хочешь, Егор?
— Я хочу, чтобы всё оставалось как прежде. Чтобы никто не уезжал. Чтобы бабушке не становилось хуже. Чтобы ты была рядом и никуда не уезжала. Всё ведь было хорошо. Я хочу, чтобы всё так и было. Чтобы всё было хорошо…
Предательски подкатываются слёзы. Я глубоко и шумно вдыхаю, чуть подрагивая. Хочется сдержаться. У меня получается.
— Всё будет хорошо, — Саша тянется ко мне и целует. — Поехали.
У меня не получается.
Похоже, это финал.

июль

— Зачем ты это сделал?
Друг недоумённо взглянул на меня. Я так же непонимающе посмотрел на свои руки и виновато улыбнулся. С тех пор как жизнь понесла меня, как детский кораблик в ручье, даже тело не под моим контролем.
— Не знаю...
Ржаные осколки тёмного стекла широко разлетелись после мощного удара. Не хотел этого делать, честное слово. Но последний глоток совпал с эмоциональными словами, которыми всё равно не мог высказать свои боли, и я махнул бутылку в асфальт. Андрей оглянулся. Несколько прохожих посмотрели на нас, но никто не захотел связываться.
— Пошли отсюда,  — он потянул меня за расслабленную руку.
Мы шли по аллее от университета. Справа летали машины, слева темнели еловые ветви, загораживающие собой огни домов. В тёплый вечер лавки собрали аншлаг. Кто-то орал.
— Серьёзно, я всё понимаю… Но я не понимаю!
— Гоша… — Андрей прервал меня. — Ты просто зассал. Боишься что-то менять в своей жизни. Но шутка в том, что всё меняется, всё всегда меняется... Вопрос будешь ли ты сам менять, участвовать в этих изменениях, или будешь просто принимать то, что случается.
— Или буду сопротивляться...
— Сопротивляться чему? Неизлечимой болезни? Мечте своей женщины? Чему, блядь, сопротивляться-то?!
Вопрос повис в уплотнившемся летнем воздухе. Я отмахнулся.
— Кстати, как она?
— Нормально. У неё всегда на полную включены новости, теперь бываю каждый день, поэтому уверен, что буду голосовать за Путина… — я попытался усмехнуться.
— Я про Сашу.
— Уволилась из театра. Пакует вещи. Перестала меня уговаривать.
— А ты?
— Я думаю, что мне нужно остаться. Бабушке будет лучше, если я буду рядом…
Андрей покачал головой.
— Ты же знаешь, что я с отцом через это прошёл… Надо понять, что здесь надеяться не на что. Чем раньше ты это примешь как факт, тем легче тебе будет. Принять трудно, я знаю. Непонятно, сколько лет это будет длиться — год, два или двадцать. В этой ситуации нужно спасать даже не близкого больше, а спасать самих себя, свою семью. Лучше не будет, пойми. Перестань использовать её как предлог не двигаться дальше.
— Ладно, что я буду делать в Москве? Чем мне там заниматься? Я понятия не имею, кому я там нужен, я ничего толком не умею.
— Саше нужен. Ну и придумаешь что-то. Это же Москва, там полно работы.
Мы ещё постояли на перекрёстке, поговорили о неважных вещах. Явно пора было расходиться. Мы дружим с тех времён, когда ещё не помнили себя и мочились в кровати. И вот мы почти тридцатилетние мужики…
— Спасибо тебе. Удачного полёта!
— Давай… Не проеби свою жизнь, Егор.
Андрей развернулся и сутулой походкой пошёл по пешеходному переходу. Зачем-то хотелось окликнуть его, но я не придумал причины. Так и смотрел, пока он не скрылся за углом.
Домой идти не хотелось. В углу начинали копиться коробки и в их присутствии разговор не клеился. Они будто бы всё время нас перебивали…
Я поехал к бабушке, вдруг она не спит. И окно действительно светилось, как старый керосиновый маяк, обозначающий путь молодым капитанам. А в квартире было непривычно тихо, никаких новостей…
— Привет, — я осторожно зашёл.
— Здравствуй, Горушка. До чего ваш дедушка был красивый…
Она держала в руках старые фотографии. Я знал их все, помнил каждое лицо, каждое выражение, взгляд, подпись…
— Я же всё понимаю, Горенька… Не всегда могу сказать, но всё понимаю, — она зажала в руках снимки и смотрела на меня. — Антоша уехал? Он умный мальчик, он своего добъётся. Ты у меня всегда был беспокойный, прямо вот с пелёночек, беспокойный такой... И мать твоя такая же была, несчастная… Горенька ты мой... Антоша уехал, да? Спасибо, если бы не ты, меня бы уже не было. Я не справляюсь… И дед твой уехал. И мать… Антоша уехал, да?.. А у меня вчера день рождения был, тридцать лет...
Она продолжала говорить, постепенно теряя связность речи, в конце остались только отдельные слова. Но я видел в глазах её, я абсолютно отчётливо видел, что она всё понимает, что это она, моя бабушка, которая вырастила и воспитала меня, это она смотрит на меня этими глазами, я не потерял её…
— Давай я уложу тебя спать, пойдём. Завтра утром приеду, сделаю кашу, будем кашей завтракать. И послезавтра приеду. И всегда буду приезжать. Пойдём...

август

Я рассчитал всё так, чтобы приехать точно к самолёту. Последние дни измотали и выжали нас. Слёзы и просьбы сменялись гневом и обвинениями, потом мы снова мирились и просили друг друга о чём-то. Было понятно, что это агония и всё уже решено. Мы опустили руки. В последнюю ночь мы просто лежали рядом с открытыми глазами. Воспоминания уносили меня в самое начало, а потом я снова бился об день сегодняшний. О чём думала Саша... Я не знаю наверняка. Может о прошлом, но может и о будущем.
Я рассчитал всё так, чтобы приехать точно к самолёту. Но рейс задержали. Смотря куда-то в сторону я начал говорить.
— Помнишь, в том году в августе мы выкармливали стрижа?.. Ты возле работы подобрала его, привезла в коробке из-под бумаги и сказала “Егор, нам надо его вырастить”. Это стало очень важным для нас, назвали его Чиж. Стриж Чиж... Мы неделю кормили его опарышами, своими огромными пальцами я раскрывал его маленький клюв, вкладывал еду и гладил по шее, чтобы он глотал. А потом выяснили, что такой едой можно угробить птицу… Мы ездили за сверчками, у нас в морозильнике была стручковая фасоль, вафельные стаканчики и сверчки… Помнишь, как я разделывал ломких от мороза сверчков для него: сперва аккуратно пинцетом, а на третий день уже руками, как семечки чистил… Утром, раньше чем почистить зубы, мы шли проверять стрижа, а он пищал и трепыхался в своей коробке. Он вырос из маленькой и мы нашли ему коробку побольше. Ты готовила нам яйцо-пашот, а я в это время сидел со слипающимися глазами и скармливал ему тушки сверчков. Я очень боялся, что он вырастет, но не сможет летать… Мне не хотелось всю его птичью жизнь быть вынужденным ухаживать за инвалидом, а избавиться от него мне не хватило бы духу. Я не говорил тебе, но постоянно думал об этом...
Мои глаза застилает мутная пелена. Саша смотрит на табло невидящим взглядом.
— Но у нас получилось. У нас всегда всё получалось… Пока мы вместе нам всегда везло, всегда всё получалось… Мы отпустили его на школьном дворе, он суетливо полетел прочь, за ним погналась ворона, в этой погоне они скрылись из виду. Казалось, что он был проворнее большой птицы и должен был улететь от неё. По крайней мере, я убедил тебя в этом… Это был август нашей тревоги, мы справились и отпустили в небо птицу, она улетела. И вот снова август, но теперь улетаешь ты…
Я облизываю губы и чувствую мокрую соль на них.
— Егор, купи билет, прямо сейчас, полетели со мной... Я очень тебя прошу, Егор! Мы не должны сейчас расставаться… Сделай это ради меня.
— Я не могу.
— Егор!
— Саша, нет…
— Егор! — она уже кричала.
— Хватит, Саша… Я не могу, понимаешь?! Это нечестно просить этого у меня. Если я тебе скажу “Саша, останься, очень тебя прошу!”, ты останешься?
Она посмотрела на меня серьёзно.
— Скажи.
Мне никогда сильнее не хотелось совершить ошибку, чем сейчас. Но я сдержался. Я видел, как она не хотела улетать от меня, но хотела лететь в Москву. Я мог одним словом испортить ей жизнь. И паскудно горжусь собой, что я этого не сделал...
— Не надо, Саш… Не надо. Я уже говорил. Теперь поздно. Даже если ты останешься, мы не сможем жить как раньше. Тебя ждёт Москва. Теперь ты должна лететь.
— Прилетай ко мне… в гости…
— Может быть...
Саша заплакала от отчаяния и беспомощности. Она прижалась ко мне и уже ничего не говорила. Объявили посадку. Десять минут до конца. Пять. Мы всё так же сидели. Начали искать по громкой связи. Я поднял её, обнял на прощание, направил в нужную сторону. И она ушла. Оборачиваясь, останавливаясь, нетвёрдым шагом… Но она ушла.
Выйдя из здания, я почувствовал себя потерявшимся псом. Растерянно бреду по парковке, тыкаюсь носом в разные стороны в надежде неизвестно на что. Из-за здания аэровокзала выпорхнул пухлый самолёт. Кажется, будто он унёс всю мою жизнь. Я сел на капот и бессмысленно смотрел на ломаный асфальт.
В машине пахло Сашей. Чуть сладковатый, цитрусовый аромат её духов, мягкий запах кожи, мятный аромат шампуня… Упал лицом в пассажирское сиденье в надежде через обоняние навсегда остаться в счастливом прошлом. Спустя час я смог заставить себя тронуться с места.
Город остался таким же. Я смотрел на Челябинск с лучшей из возможных точек зрения — из салона автомобиля. Широкая разбитая магистраль возвращала меня в центр, по пыльному асфальту, мимо километров убогих серых заборов, мимо мусорных жалких подобий газонов, редких деревьев и замученных жителей. Город, который у меня получалось любить вопреки его жалкому обличию, этот город теперь стал мне противен. Я ненавидел его за то, что остаюсь здесь один.
Но в этом городе был ещё один адрес.
На этаже меня снова встречали дикторы новостей. Я открыл своим ключом и уткнулся в стоящую в коридоре с платком в руках бабушку.
— Ты кто?
— Бабушка… Я твой внук, меня зовут Егор, — я знал, что этот день настанет, но не был готов к этому именно сейчас.
— У меня нет внуков.
— Посмотри на меня. У тебя два внука: Егор и Антон, близнецы. Я Егор...
— Я своих внуков помню, у меня их нет. Антоша уехал, да? — она спросила, но, не дожидаясь ответа, развернулась и ушла в комнату.
Я пошёл следом и встал в дверном проёме. Нельзя закрыть прошлое, если рядом живой человек, вся жизнь которого осталась в прошлом. Или это я про себя?
В телевизоре что-то случилось.
“Мы прерываемся из-за срочного сообщения. В районе аэропорта Домодедово при заходе на посадку потерял управление и упал в трёх километрах от взлётно-посадочной полосы самолёт, выполнявший рейс в Москву из Челябинска. Очевидцы сообщают о возгорании самолёта.”
Пустая грудная клетка. Ноги, не способные удержать. И кровь, много крови в висках. Я сполз на пол, упёрся плечом в косяк и закрыл лицо руками.
— Пусть это будет не со мной, пусть это будет не со мной, пожалуйста!.. Пусть это будет не со мной, пусть это будет не со мной, пусть это будет не со мной, пожалуйста… Пожалуйста...
Больше о том дне я ничего не помню.

сентябрь

Второй раз за месяц похороны моей любимой женщины. Приехал Антон.

октябрь

В моё разбитое окно выпал снег.

ноябрь

Поделиться
Отправить
Популярное