Кисель

Обычно моя смена начинается в 7:30, но сегодня я был за баром в начале восьмого, не в состоянии пролежать с открытыми глазами ещё полчаса. Прошёл квартал до кофейни по привычно пустынным улицам, сегодня как-то особенно безлюдным, мне даже показалось, будто за три минуты пути я не встретил ни одного человека. Впрочем, виной этому ощущению жёсткий зимний ветер, который заставляет запрятывать лицо поглубже в воротник куртки и смотреть себе под ноги.

Марзокка выдавливает мне шот двойного эспрессо, молоко бешено вскруживается под струёй капучинатора и небрежное сердечко венчает мой утренний флэт. Уткнувшись в безопасность углового столика, я держу спиной и плечом соединение стен, наслаждаясь ощущением надёжности двух сторон света...

— Работаешь?

Я вздрогнул, не заметив вошедшего. Невысокий мужчина в лёгком сером пальто полуснисходительной улыбкой обнажает неестественно ровные зубы. Лакированные ботинки вбивают снег в коврик с силой скакового жеребца перед стартовым выстрелом.

— Конечно, здравствуйте — досада от нарушенного покоя протиснулась меж двух слов и скрылась за дежурной улыбкой.

— Капучино большой, я здесь посижу…

Молка смахивает в рожок 19 грамм, которые темпер сдавливает в таблетку. Эспрессо двумя мышиными хвостами проливается в большую чашку. Грею молоко до 70 градусов, после секундного колебания рисую тюльпан. Всё это под прищуренным взглядом голубовато-серых острых глаз, утопленных в паутине морщин.

— Пусто у тебя сегодня?

Мои приподнятые широкие плечи и резко опущенные уголки тонких губ ансамблем отыгрывают невербальное “не знаю”, я отношу чашку на столик и прячусь за барной стойкой, имитируя наведение порядка в итак вылизанном баре.

— Холодно у тебя…

Вкрадчивожёсткий голос второй раз усиливает связку “у тебя”. Мой взгляд соскакивает на дисплей климат-контроля, светящийся уверенными двадцатью четырьмя градусами плюса внутри и симметричными цифрами минуса снаружи. На крюке у входа повесилось не по сезону тонкое пальто, алые кончики ушей пришедшего кричали об отсутствии головного убора — пространство нашпиговано дешёвыми поводами поддержать бессмысленный, но профессионально необходимый разговор бариста и гостя. Я одну за другой медленно перетираю чашки с сосредоточенностью ювелира или часовщика...

— Нечасто мою работу удаётся совместить с чем-то приятным, а кофе просто отличный… Спасибо, Егор!

Рука вздёрнулась к груди, ощупав пустоту на месте бейджика — я никогда его не носил, испытывая неясное чувство тревоги, когда незнакомые люди называли меня по имени.

— Ты ничего не помнишь, да? Так бывает, иногда помнят сразу, иногда людям нужно время, чтобы вспомнить события, непосредственно предшествующие их… Егор, ты мёртв. Ты умер. Добро пожаловать в загробную жизнь!

Мой исподлобный взгляд всверлился в обладателя снисходительной полуулыбки и издевательского тона.

— Расплатитесь за кофе и идите на свою работу. Всего доброго.

Этому человеку будто вырезали улыбку, только не джокеровскую широкую, а в виде ухмылистой и несимметричной, которую не вытереть с лица. Он встал, обошёл столик со стороны барной стойки, засунул руки в карманы и полуприсев на столешницу, ехидным и спокойным взглядом равнял меня антилопе или кенгуру из местного зоопарка — занятно, как занятно. Вдруг из его рта прорвался быстрый женский голос.

— Вчера в центральном районе города случилось трагическое происшествие: с крыши 16-этажного здания на улице Энгельса прыгнул молодой человек 92-го года рождения. Очевидцы утверждают, что мужчина долго стоял на крыше здания. Вызванные жителями дома спасатели не смогли вступить с молодым человеком в диалог, при попытке приблизиться он прыгнул вниз. От полученных травм мужчина скончался на месте. Близкие и родные покойного в разговорах с полицией заявили, что у того не было каких-либо причин сводить счёты с жизнью. — И дальше своим голосом. — Всё ещё не помнишь?

Воспоминания врезались в стену неприятия этого бреда и рассыпались на десяток флэшбеков: тяжёлые как удары гудки в трубке, обмороженные и застывшие вокруг телефона пальцы, промокшие от снега ноги в потёртых ботинках, прожигающий коньяк в плоской бутылке, бесконечность лестничных пролётов и боль в правом колене на 13-ом этаже, унывный ветер на крыше, пожившее лицо спасателя и протянутая рука, быстро удаляющийся бетонный бортик и рёбра, прошивающие грудь после гулкого удара… Всё так реально, будто это действительно было.

— Ты не доверяешь людям, в этом была твоя проблема. Всё время требуешь доказательств, даже близким приходилось постоянно доказывать свою любовь. Заметил, что на улице никого? Это имитация твоих привычных двух кварталов, как аттракцион в парке. Итак, слушай меня...

Дверь хлопнула у меня за спиной, ветер с кристаллами колючего снега впился мне в лицо. Тишина. Нет, ТИШИНА. ТИ-ШИ-НА. Это слово должно было быть написано транспарантными красными буквами на белой стене, чтобы как-то описать происходящее за стенами кофейни. Ветер в утренних сумерках — это всё, что осталось от богатого звучания мира. Постапокалиптичное пустынство за половину секунды вгоняло в панический страх. И только схвативший за позвоночник холод не давал мне успокоенности от мыслей, что это сон.

На парковке напротив кофейни стоит болезненно знакомый синий Хёндай. С заколотившимся сердцем прошарил взглядом его пустые внутренности, бывшее родным в лучшие времена пассажирское кресло, дёрнул запертую дверь, рефлекторно оглянулся по сторонам, обнадёженными собачьими глазами выискивая фигуру, которую узнаю в любой толпе...

Ни одного человека, закрытые двери, запертые припаркованные машины, всё будто плохо прорисованный мир в компьютерной игре из детства. Минутный спринт до следующего перекрёстка. Я добегаю до него и вваливаюсь в воздушный кисель: ноги будто пробиваются через толщу воды, на грудь давит встречная пустота, делаю рапидные шаги, которые не сдвигают меня ни на метр. Отваливаюсь назад и снова отчаянно вбегаю вперёд, прокарабкивая дорогу к миру за пределами двух кварталов, застреваю в невидимой мягкой стене, мышцы спазмирует от напряжения... Я сдаюсь. Дальше идти некуда.

Холод выталкивает меня в движение обратно. Дорогой я внимательно смотрю в тёмные окна, отзывающиеся недвижимой пустотой своего нутра. Осматриваю заборы, стены, знаки, столбы, вывески — всё то, на что не обращал внимания в прежние дни, быстро шагая от точки до точки. Крыльцо кофейни остаётся по правую руку, медленным шагом мимо него и до противоположного пересечения улиц, на которой упёрся в такую же ватную незримую стену. Я кружусь на перекрёстке в поиске ответа, облизываю вниманием все стороны света. Пусто.

Казалось, тот день должен быть особенным, каким-то значимым и трагично торжественным. Ничего этого я не почувствовал. Выспался, сходил на дневной сеанс в кино, оплатил коммунальные, обсудил с друзьями планы на выходные, купил продукты и туалетную бумагу, перекусил, полистал соцсети, написал записку на пару строк, всё буднично и спокойно, вышел из дома и прогулочно дошёл до многоэтажки через два дома, сделав небольшой крюк. Боли я точно не помню, помню только сомнения на пути вниз между седьмым и шестым этажами.

— Осмотрелся? — приветствие сопровождалось смешком.

— Ты, получается, дьявол?

Его густые брови уползли к линии волос, глаза выпучились, шея потянулась в мою сторону, улыбка растянулась шире обычной и он засмеялся. Заливистым, счастливым и искренним смехом.

— Твоя вторая проблема — слишком высокое мнение о себе. Ты всерьёз думаешь, что твоя смерть это повод для работы самого Дьявола? Он любит персонажей поинтересней, злодеяния поувесистей, его личная работа — это ручное, филигранное искусство, здесь же… Впрочем, ход твоих мыслей верный — ты в аду. Проходи, садись, мне надо сделать свою работу.

Меня била дрожь, то ли от возвращения в тепло, то ли от страха. Придавленное ужасом любопытство выглянуло из меня. Я налил себе кофе и послушно сел. Он говорил медленно, выговаривая каждую букву.

— Итак, я… не знаю, какое слово тебе будет понятно… Харон? Или может быть Вергилий, как в версии Данте? На самом деле меня зовут Ликург, я один из тысячи проводников в аду. Только провожать сейчас не приходится, наше дело — рассказать всё, так сказать обрисовать ситуацию вновьприбывшим. Чаще всего для того, чтобы увеличить их страдания — сам не рад, но работа есть работа… Ты в аду, но ад нынче не тот, что во времена того же Данте. Все эти котлы и вилы… прошлый век! Впрочем, ведь Данте Алигьери был последним вернувшимся из ада, он продал душу Дьяволу за круиз по подземному миру. Вряд ли оно того стоило: его душа теперь любимая игрушка нашего босса, а взамен он получил лишь всемирную славу за свой путеводитель. Теперь Круги — это старые пустые районы, туда водят на экскурсию новых проводников — только и всего. Цепи ржавеют, бесы скучают, смола кипит не наваристая… Сейчас здесь всё совершенно иначе, идём в ногу со временем. Индивидуальный ад для каждого! Биг дата, машинное обучение и всё такое — каждый получает свою версию ада из своих самых больших страхов и острых болей…

Сквозь панорамное окно было видно три четверти машины, которая могла украсть моё внимание даже у того, кто раскладывает по полочкам сумасшествие.

— И что, это всё? — я почувствовал некое успокоение, дрожь прошла. — Просто мой замкнутый обычный мир, но без людей и есть мой ад? Это для меня самое страшное? Одиночество? Только и всего?..

— “Одиночество? Только и всего?” — Ликург сказал это моим неприятным голосом. — Если ты такой стойкий, то почему такой мёртвый? Только и всего… Думается мне, что тебе бы и этого хватило, но это не всё. Знаешь, в чём было несовершенство старого ада? Вот возьмём тебя. Очевидно, твой круг был бы седьмой, для насильников над собой: стоять тебе деревом, которое терзают гарпии, те ещё суки. Но подожди, ты же был гневлив, добро пожаловать в пятый круг, болото ждёт. А как же свинцовая мантия из восьмого круга? А второй круг? За него я лично тебя не виню и даже завидую, но истязание бурей согласно правилам ада… Ну и конечно, высшее адское признание, лёд девятого круга, круга для предателей, ты понимаешь.... И что с тобой делать? Водить из круга в круг? Не разорваться же тебе… Извини, адски люблю каламбуры. В общем, работа у нас теперь не пыльная, вива технологии!

— Можно мне задать вопрос?

— Налей ещё кофе, с собой... Чей ад тебя интересует? Мне нельзя рассказывать, но иногда я нарушаю правило — в благодарность за кофе, например.

— Отец.

— Камера два на четыре метра, твой отец, твой отец, твой отец и ещё один твой отец. Хотел бы себе четырёх отцов?

— А рай? Он так же устроен?

Он неспешно подошёл к стойке, взял салфетку, промакнул губы и бросил передо мной, смотря в стену пустым взглядом. Может шипение капучинатора напомнило ему звуки горящей кожи в аду его молодости, глаза его пропитались ностальгическим блеском. Я закончил капучино размашистым сердцем, закрыл стаканчик и услужливо пододвинул своему проводнику.

— Рая нет. В нём нет необходимости. — он снял пальто с вешалки. — Одинокий больной старик сидит отшельником среди облаков, не дождавшись ни одного путника. Он давно не меняет позы и, кажется, сошёл с ума. Ни одно его создание не стало достойно рая — весомый повод разочароваться в себе. По сути Бог тоже заперт в своём одиночном аду — дьявольский мир победил. Все попадают в ад.

Театральный разворот на пятках туфлей, развевающиеся полы пальто, вскинутая рука в широком жесте…

— Твой ад — это ожидание. То, от чего ты бежал в мир иной, не отпустит тебя никогда. Ты видел её машину у крыльца? Это напоминание. Когда она умрёт, она окажется здесь, зайдёт в эту дверь и будет рядом с тобой. Только когда это будет? Через месяц, год, пять или пятьдесят пять? Ты будешь каждый день ждать её. Как ждал при жизни, изъедал себя в ожидании её сообщений, звонков, встреч… Тебя сейчас не мучает совесть, что ты уже пожелал её скорейшей смерти? Только ради себя. Разве это любовь, Егор?.. И занятный факт: её ад — он здесь. Подумай об этом. А когда она окажется здесь, вы устроите ад друг для друга без нашей помощи... Добро пожаловать в Ад!

И вот я остался один. Зачем-то протёр стол, помыл чашку, поправил стулья. Сел на пол, облокотившись спиной на барную стойку. Дверь прямо передо мной.

Я заплакал.

От невозможности что-то исправить, объяснить и поступить иначе, за свою судьбу, за неё, от абсурдности и глупости… В попытках вытирать влагу с лица я будто мыл руки солёной водой. Когда слёзы кончились, оставив за собой паутинную пелену на глазах, чувство раздавленности, тревога и боль сжали меня и не отпускали уже никогда. Мне предстояло прожить нескончаемую вторую жизнь, о которой мы все мечтали на живом берегу, но которая, в отличие от первой, не оставляла никакого выбора.

Делая глубокие вдохи, я приготовился к бесконечности.

Дверь отворилась. Заплаканная, съёжившаяся, с большими голубыми глазами и растрёпанными волосами, она смотрела на меня, губы её дрожали, руки бессильно опустились. Моя боль разом стала несоизмеримо ничтожной по сравнению с болью в ней...

— Привет…

— Егор… Я ненавижу тебя.

Поделиться
Отправить
2019  
Ctrl
Популярное