vtrnik — Илья Втюрин

Пишу рассказы. Ничего более.

Бог услышал меня

Когда положила трубку и закричала на вдохе. Когда я бежала по складу мимо замерших грузчиков в смочаленных куртках. Когда деревом пальцев тыкалась в телефон, когда сенсоры экрана путались от моих слёз, когда после длинных гудков его мама сказала «алло». Когда подбирала слова. Когда вызывала такси и сказала начальнику, что с моим мужем случилось. Когда тот в ответ что-то мямлил о помощи.

Бог услышал меня.

Когда белый солярис с номером е638ах подобрал меня у забора. Когда радио ЮморFM изливалось позавчерашними шутками. Когда я стала дрожью. Когда просила подругу забрать мою дочь из детского сада. Когда то ли шёпотом, то ли немым шевелением губ повторяла одно только слово. Когда двадцать шесть перекрёстков, пять поворотов налево, четыре направо, один разворот и одиннадцать километров пути. Когда в новостях вдруг сказали о ДТП на Садовом. Когда я вся одно только слово пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, боже!

Бог услышал меня.

Когда меня не пустили в палату. Когда на выдохе белых дверей я увидела только кого-то чужого в обилии трубок. Когда успела заметить на пальце изломаной кисти кольцо и узнала. Когда меня посадили на лавку в гулком коридоре. Когда вкус валерьяны. Когда лица друзей и знакомых, родителей, докторов, медсестёр, незнакомых, случайных, других — все смешались. Когда ночь, снова день, снова ночь. Когда спать невозможно, когда вспоминала все дни от знакомства до крайней утренней ссоры. Когда я представляла и делалось страшно.

Бог услышал меня.

Когда ранним утром меня повели по коридору. Когда мне сказали: думай о дочери. Когда я немая, а мысли мои изгибались вопросом. Когда замолчали, вздохнули и начали тихо. Когда понимаете, когда сделали всё, что могли, когда травмы слишком серьёзны. Когда мы зашли, я увидела мёртвое тело и улыбнулась. Когда наклонилась к нему, чтобы скрыть свою радость.

Тогда Бог услышал меня.

Я свободна. Он умер. Спасибо.

.
.
//

21 октября   рассказ

Берег Авейру

Океан даёт о себе знать далеко от берега.
Первым приходит смутное ощущение какой-то огромный силы, хотя ничего не обозначает её присутствие. Если бы я не посещал это место вторую неделю, а оказался бы здесь случайно, каким-то немыслимым образом не зная наверняка о близости большой воды, то в этой идиллической картинке и помыслить не смог бы о затаившейся рядом Атлантике.
Мир здесь растекается тишиной. Мост, по которому я приехал из Авейру, длинной кривой уходит через водную гладь лагуны. У берега тесно толпятся лодочки, катера, небольшие яхты, отблёскивая своими упитанными боками на послеполуденном солнце. Вода ушла от своего обычного уровня и обнажила пологий каменистый берег, который плотно облеплен чёрно-зелёным коростой водорослей. Маленькие чёрные птицы со светлым клювом и тонкими лапками проворно суетятся между камней, то и дело клюют какую-то невидимую пищу.
Упокоенная поверхность водоёма будто бы прячет тайну его происхождения. То ли это мелководное пресное озеро, то ли спрятавшийся полный соли лиман. Только игрушечные мачты пришвартованных парусников раскрывают секрет. Их предназначение держать на себе паруса, чтобы они надувались большими ветрами и устремляли носы этих яхточек через океанские волны, а не по нежному зеркалу местного штиля. И ещё, катясь по асфальту моста, можно увидеть по правую руку, как эта синева под тобой, делая небольшой изгиб, уходит в неостановимую голубую даль до горизонта, чуть поправленную серостью дымки. И ты понимаешь, что под тобой глубокий рукав залива, который хоть и не похож на бушующие воды, но родословную свою ведёт именно от океана.
Отгороженные от пристани гладкой дорогой, тесно стоят разноцветные рыбацкие домики. Все они выкрашены вертикальными полосками белой и цветной краски. Местные говорят, что цвета в раскраске парадных стен ни разу не повторяются: каждый дом имеет свой личный оттенок красного, голубого, жёлтого, зелёного или какого-либо ещё непременно яркого цвета. И кажется, что это похоже на красивую сказку для приезжих, тем более что большая часть построек уже давно используется под сдачу жилья для туристов, но я проехал вдоль этого побережья уже не один раз и готов поверить в легенду.
Взятый в аренду Фольксваген тихо уснул на парковке у местного магазина. Песня на португальском из радиоприёмника смолкла вместе с двигателем. Я вытащил из багажника рюкзак с экипировкой, стряхнув с него песок, скопившийся в машине за десять дней моих поездок.
Сейчас ещё только самое начало сезона. Середина апреля сманила меня на побережье Португалии дешёвыми жильём и авиабилетами, почти бесплатными инструкторами, что поиздержались за долгую зиму и были рады очнуться от спячки для первых клиентов с деньгами, сманила хорошими волнами для новичка... А главное, что до мая на этих открыточных пляжах будет не много людей. Любители пляжного лёжа заселят эти края месяцем позже.
А пока эти берега предоставлены тем, кто не ищет тёплой воды и палящего солнца. Нас таких здесь немного. Под ручки вышагивающие пары пенсионеров, несколько по виду португальских семейств, что спешат отдохнуть до волны иностранцев, иногда встретишь влюблённую парочку… Сегодня я почти никого не встретил.
Параллельно улице, что идёт вдоль залива, проходит пара односторонних дорог в глубине. Здесь дома уже не обшиты деревом, а своим белым камнем больше похожи на греческие. Впрочем, это туристический юг, похожий своей архитектурой во всей южной части Европы.
Когда я прохожу мимо них, до меня первый раз долетает запах солёных волн. Мне сложно сравнить этот аромат с чем-то иным, трудно его описать понятными нам сравнениями, нам, что в природе своих краёв привыкли совсем к другим обонятельным переживаниям. Кажется, что до первой встречи с океаном я не вдыхал ничего даже близко похожего.
Здесь я нарочно встаю у обочины и не двигаюсь. Хочу услышать. Кажется, здесь царит нерушимый покой. Но если замереть и превратиться в слух, то там мерно рокочет океан. Вон там, за большим песчаным холмом, там что-то живое шумит и дышит, и гудит нескончаемым звуком. Не первый раз я всхожу по этому холму, но каждый раз одно ощущение: как перед тобой открывается другой мир.
На самом деле место, куда я иду, где-то в двух километрах дальше. Можно пройти вдоль домов по гладкому тротуару, спрятавшись за этим песчаным барханом от мощного морского ветра. Но я не теряю ни единой возможности почувствовать океан.
Вверх от дороги идёт деревянная лестница. Но она погребена под заносами мелкого песка, только перила видны на половину своей высоты, да обозначающая табличка иронично торчит среди песочной зыби. Я иду вверх, проваливаясь ногами, набираю в белые свои кроссовки много жёлтого песка.
Мне открывается океан. И последний раз будет как первый, когда видишь его.
Широкое пляжное поле, беспредельно уходящее влево и вправо, делённое каждые метров пятьсот огромными волнорезами из аккуратно сложенных камней. Метров в десять высотой и двести длиной, они глубоко вонзаются в воду. Трудно представить, что они сделаны трудом человека, настолько огромные они, своей грандиозностью под стать всей картине. Вода, не знающая своего предела вдали. До кромки океана с вершины холма не так близко, если бы здесь был мой друг и стоял бы он у воды, то как бы я ни кричал, не смог бы его окликнуть. А значит это всё равно, что я здесь один и друг мой не в этих краях.
Вместе с накинувшимися порывами ветра прилетает расщепленный звук: здесь это уже не единый мерный звуковой поток. Отдельные голоса набегающих и рушащихся волн выделяются из общего шума, каждая имеет свой голос, каждая волна испускает финальное соло, прежде чем навсегда умереть и родиться новой волной.
Я снимаю обувь и иду босиком по нагретому солнцем песку. Небрежно раскачиваю ухваченные двумя пальцами за задники кроссовки. Иду наискосок в сторону воды, от песка, давно не знавшего волн, до того, что может встречал их в последний шторм. И дальше, туда где песок уже мокрый, где набегает волна с мелкой пеной своего возмущенья. Порой расстояние между крайней точкой, куда волне удаётся добежать, и дальней точкой, где она прячется в тяжёлой волнующейся массе, достигает, кажется, метров пятидесяти. Я шагаю по этой ничейной земле, застрявшей между сушей и морем, мочу свои ноги и оставляю следы, что будут смыты новой волной.
Иногда приходится делать крюк по сухому песку, чтобы обогнуть невидимую леску от воткнутых в песок удочек. Местные рыбаки разошлись по широкому пляжу, чтобы собрать свою дань с океана. Прохожу мимо седых и пошорканных морским ветром мужчин, прохожу мимо молодых и стильных ребят, лица которых время тоже отшлифует и сделает жёсткими. Все они занятны рыбной ловлей. Они насаживают на крючок живца и с широким разбегом делают мощный мах своей удочкой, посылая приманку далеко-далеко, так что не видно обычному глазу. Но рыбацкий успех они определяют по движению тончайшего конца их удочки. Перед каждым мужчиной на расстоянии десяти метров воткнуто три-четыре его инструмента, а потому они почти не садятся, переходя от одного орудия к другому, периодически их перезаряжая. Это не спокойное сидение на берегах покойных пресных озёр, это морская охота.
Пройдя мимо второго волнореза, я вижу мужчину, который мирно сидит перед единственной своей удочкой и смотрит далеко в океан. Это странно, во всей его фигуре есть что-то обособленное, словно нет вокруг ни других рыбаков, ни проходящих мимо редких туристов, ни шумного ветра, кажется, что он не замечает даже самого океана. Он сидит так и смотрит так, словно он один в этом мире. Мне неловко нарушить его единение, но он показался таким мне созвучным сейчас, в тысячах километрах от дома…
— Ола!
Он поворачивается и мягко смотрит на меня, чуть улыбнувшись краями губ и кивает головой. Ему на вид около пятидесяти, морщины уже прорезали глубокие складки в его широком лице. Чёрные густые брови щедро разбавлены седым волосом. Из-под длинной непромокаемой рыбацкой куртки торчит широкий ворот шерстяной кофты. Голова покрыта чёрной вязаной шапкой. Я что-то попытался сказать ему на английском, спросить про рыбалку, про клёв… Он только повернулся ко мне снова и так же ласково улыбнулся. Что ж, я просто постою рядом и посмотрю с ним вместе на воду.
Соседний рыбак идёт в нашу сторону. Когда я посмотрел в его сторону, он махнул рукой.
— Хай! — молодой парень приветствует меня.
— Ола! Хай! — я иногда от чрезмерной вежливости приветствую местных на двух языках, даже если мне говорят на английском.
— Хи дазнт спик инглиш, — говорит он мне, а потом добавляет: — хи из блайнд.
Они стали переговариваться о чём-то между собой на португальском, звучали эти привычные приятные звуки “ша”, щедро усеянные в местном языке. Слепой не отворачивает глаз от океана и я готов поклясться, что он его видит. Он смотрит не в пустоту, он смотрит вперёд. Я прошу спросить, как тот видит, что у него клюёт. Молодой рыбак что-то говорит товарищу. Тот минуту молчит, а потом говорит что-то, не отрывая глаз от океана.
— Хи сэйс вот, — переводят мне, дальше я перескажу на русском: — Он сказал, что ему не нужно видеть. Он так давно живёт возле океана, что чувствует. У него с водой и со всеми его обитателями есть связь. Он чувствует. Не обязательно видеть. Чтобы любить океан, не нужно в него входить. Чтобы любить океан, нужно просто выйти на берег.
Это вольный перевод того, что смог понять.
— Обригадо, — я благодарю обоих.
Мы ещё немного помолчали втроём, потом я попрощался и пошёл дальше. В километре отсюда по пляжу стоит база одной из сотен местных школ сёрфинга. Проще говоря, это небольшой амбар для складирования досок и снаряжения, несколько выносных столов и холодильник с пивом и газировкой. В этом месте можно поймать волну.
Мой инструктор Тьяго уже ждёт меня на крыльце, облачённый в гидрокостюм. Он как всегда улыбается и часто взмахивает длинными чёрными кудрями. Ему отчётливо нравится его жизнь. И клиенты, как часть этой жизни, тоже ему нравятся.
— Хай, — он ещё шире растягивает улыбку, а потом резко прячет её в карман. — Сорри, тудэй ис нот ё вэйв. Ту биг, ту дэнджерос.
Сегодня не моя волна. Кажется, я даже не очень расстроился. Тьяго достаёт из холодильника бутылку пива, подмигивает и протягивает мне. Потом застегивает ворот своего костюма, вытаскивает из стойки бирюзовую доску и лёгким бегом двигается к воде. Сегодня его волна.
Я немного прохожу вслед за ним, сажусь на тёплый песок, делаю глоток из бутылки, втыкаю её перед собой. И смотрю на океан. А потом закрываю глаза и пытаюсь его почувствовать. Ведь чтобы любить океан, нужно просто выйти на берег…

....

2020  

Котик

— На дорожке от магазина лёд совсем сплошно лежит — страшно...
Деревянный пол вяло скрипнул под ногами вышедшей на кухню старой женщины. В комнате стоит неперебиваемый запах старости, обувного крема и чего-то ещё, приторно сладкого и тяжёлого. Настенные часы с позолотой тихо отстукивают ритм. Кошка мяукнула так неровно, будто подросток с ломающимся голосом. Чуть потёрлась об угол линялого кресла и выскочила следом.
— Миска-то пуста! Ну ничего, Муся, ничего... — донеслось с кухни, затем звук высыпающегося корма и старуха вернулась в комнату. — Голодная, бедняжка. Всё лежишь? Ну и правильно, чего уж. Ох, и я бы полежала...
Она села на стул, на самый его край, как теперь садятся разве что работники краеведческого музея. Села и сразу как-то вся уменьшилась, съёжилась, надвинула на себя плечи. В углу комнаты громоздился старый советский диван зелёного цвета. Он был в своё время гордостью обстановки, как и покосившийся шкаф у стены, и кресло цвета гороховой каши с дубовыми подлокотниками. Теперь облупленный шкаф похож на больного оспой, затянутого коростами, кресло продавлено до самого основания, а на диване постелено разношёрстное мятое бельё, которое было измято и скомкано в середину. Под колючим пледом, отвернувшись лицом в стену, лежит седой грузный дед.
Плешивый затылок его расстрелян пятнами родинок. Из уха, словно сорняк, торчит пучок жёстких волос. Кажется, что дед внимательно слушает спиной, но не хочет поворачиваться.
— Устала я. Возраст такой, болеть положено, а мне куда... За раз много не унесёшь, вот и хромаешь за молочком, хлебом. И к тебе, старому, зайду крюком, как вы тут. Мы на твои именины мы до парка ходили, славно там, тишина там. Далеко это было. Сейчас по такой скользкой дорожке не дойдём уже. А теперь и не скушаешь много, аппетита нет, зачем тогда хлеб...
Довольная кошка как на цыпочках вошла в проём и будто спросила что-то коротким «мяу».
— Давление, вот и не захаживала...
Из кармана шерстяного жилета женщина достала платок. Сухо плюнула на него и стала тереть губы, стирая тёмно-красную помаду. Та оставляла рваные мазки на белой в голубую клетку ткани. Дешёвая помада стирается легко, губы женщины становятся узкими, бесцветными, будто их затянуло в пропасть рта. Чистым краем ткани она отирает влажные глаза.
— Я же так просто не зайду никогда, надо порядком быть. Старые люди, старые, да. Но как-то это не по-женски, сколько бы ни лет тебе, а всё же... Ты-то дома, можешь и в рваных носках лежать, а я ведь с визитом. Мармеладу принесла...
Она поправила прядь грязно-седых волос, выбившуюся из тугого пучка на затылке. Сняла тапочки и вытянула ноги вперёд.
— У меня с пенсии тридцать четыре тысячи отложено, ещё внук мне давал тридцать — на отпуск, говорит, бабуля. А у меня какой отпуск, вся жизнь уже как растянувшийся отпуск. Звонит иногда и спрашивает, что делаешь. Я и отвечаю: пенсионерю. Или мне рассказывать, что болит да в какой магазин ходила. Он занятой, молодец вырос. Я его попрошу. Нам хватит этого, я так думаю. Посчитаемся...
Она неожиданно для себя самой вздрогнула и сползла вперёд на колени. И так на коленях, вздрагивая от запрятанных вглубь слёз, протягивая одну руку вперёд, она поползла к дивану. Больные колени гулко стучали по полу. У дивана она рухнула сверху на большое безответное тело и заплакала. Не имея сил на объятья, просто легла сверху и уткнулась в плед.
— Коля, пока... Котик... Я уже ждала, но как всё быстро, как быстро, Коля! Куда наша жизнь ушла, Коля?.. И сколько лет зря, всё попусту и зачем. И всё без смыслов, всё по-пустому, пусто, пусто... Коленька...
Дальше нельзя было разобрать её бормотаний. Да и некому было её слушать. Через полчаса она откинулась назад и с какой-то очень спокойной улыбкой посмотрела перед собой. На её желтоватой коже вокруг глаз размазалась тушь. Она отёрла руками лицо и чёрные полосы остались в складках морщин, похожие на чёрные русла рек на сухом теле.
— Я котика заберу, а уж ты извини, Коля...
По ледяному тротуару улицы шла старая женщина. В руках у неё дрожала испуганная кошка, завёрнутая в шерстяной платок. И маленькие, очень маленькие шаги, как детские, вели её домой.

2020  

Утро

Щелчок — и я становлюсь богаче. Ещё щелчок. Он умножает мой капитал на два. Стать вдвое состоятельнее за минуту — такое со мной часто бывает. После этого беру в Ашане батон за 17 рублей, прячу оставшиеся три рубля под замок нагрудного кармана и продолжаю утренний обход. Ещё несколько щелчков и мне хватит на шоколад. Пальцам тепло, но они дрожат, а я приспособился.

Нежность первого солнца льёт на щербатую автомобильными спинами парковку. Зигзагами между рядов машин, чуть вытянув шею, закидывая таким образом взгляд как можно дальше, движется нескладная фигура мужчины в пережёванном пальто. Это я. Моя работа — собирать телеги у торгового центра. В замке не вернувшихся в стойло решётчатых муллов хранится десятка. Доход небольшой, но стабильный. Всегда найдётся тот, кто оценит свои пару минут дороже матовомедной монеты — и они меня кормят. Спасибо.

Когда я говорю, что телеги — это моя работа, я не имею ввиду, что у меня есть трудовая книжка, начальник, график работы и отпускные. Нет даже обеденного перерыва, поэтому я работаю с батоном в руках. Охранники называют меня фрилансер. Говорят, это тот, кто работает, когда захочет. Странно, ведь я работаю каждый день. А я бы хотел сидеть у реки под этим же солнцем. Или лучше вернуться в мастерскую. Нет, я не хочу вспоминать, бесполезно.

Полная женщина с блокнотом и тяжелой телегой. Сверху туалетная бумага «Каждый день». Нет, она всё сделает сама. Я не буду надеяться и провожать её взглядом. Парень в спортивных трико прыгнул в машину входа, шины дерут асфальт и пугают стоящих спиной. Телега пуста и она моя. Стараюсь терпеливо метиться в замочный паз, не попадаю, но снова пытаюсь. Мой меч — это крючок прикреплённый замку на перекладине телеги, моя цель — замок другой тележки. Тремор мешает, но у меня получается.

Кажется, это последний тёплый день. Дальше зима. Можно будет греться в тамбуре под тёплой волной ветродуя. Потом снова на парковку, потом на на подземный этаж. Если метель или грозы, особенно хорошо в подземке. В мастерской всегда было тепло и пахло кожей, резиной и клеем. И у меня была полка с книгами, которые я читал, когда не было работы. Пруст, Хэмингуэй, Шоу, Ремарк, Стейнбек... Помню, как усмехнулся, когда в первый раз воткнул шило в ладонь. Я не читал два года. Сегодня наверняка последний тёплый день.

Батон ещё тёплый. Если сегодня будет хороший день, то завтра возьму молока. Вчера был неважный день. Но сегодня, надеюсь, день не тот, что вчера. Хотя новых дней становится всё меньше и меньше. Когда я заболел, стало много нового: таблетки, слабость и неспособность делать свою работу. Дрожащая рука пытается удержать колодку, вторая скользить по коже ботинка... Потом новое перестало быть. Когда я в последний раз воткнул шило в ладонь, мне не было больно. Руки перестали слушаться, чувствовать, быть моими. Ремарк обещал чуда рядом с отчаянием, чуда я не дождался. Хотя у меня есть дом, работа и кот — это ли не чудо.

На дальнем конце стоит брошенная телега. Оттуда видно мост и реку. Приятно дойти сюда: видно реку, мост и небольшую чащу у поворота. Всё в солнце. У меня нет времени стоять здесь, мне нужно работать. Но эту картинку я могу вытянуть из памяти всегда, когда мне нужно что-то хорошее. Но сегодня тёплый день. Мне и так хорошо.

2019  

Матвей

Паршиво быть тёмным пятном на лёгком полотне праздничного дня. Белокурые девочки с бантами уже прочитали стихи на линейке. Мальчики под присмотром грузных отцов готовы идти на парад. Седьмой повтор советского марша надрывает хрипотой дешёвые колонки у супермаркета. И даже солнце светит в праздничный такт. Матвей прячет руки в карманы засаленной куртки.

“9 мая в 10:00 в нашем магазине будет организована полевая кухня для всех желающих”

Матвей ждёт своей очереди. Два подростка спереди переглядываются и, усмехаясь, затыкают носы. Женщина за ним держится на расстоянии. Матвей пытается запрятаться с головой в рваную куртку, не по размеру висящую на сутулых плечах, От него пахнет перекисшим потом, вчерашним спиртом и гнилой едой.

Аромат мясной каши перебил смрад, знаменуя подошедший черёд. Женщина в бутафорской пилотке неодобрительно посмотрела на него, взяла пластиковую тарелку с чёрно-оранжевой скатерти, небрежно, но щедро хлопнула туда каши, воткнула ложку и протянула парню. Он медлил.

— Ну! Забирать будешь?

Матвей вытащил бинтованные руки из карманов и увидел привычную суету прячущихся глаз. Двинувшись всем телом вперёд, он ухватил миску двумя руками, прижал её к себе и отошёл в сторону от входа. Женщина посмотрела в его в спину, гадливо вздрогнула и покачала головой.

Бинты пропускают тепло на ладони и это приятно.

Три ржавых полоски на линялом асфальте схватили внимание Матвея. Кожаный кошелёк в трёх оттенках коричневого, с жёсткими рёбрами и серебряной защёлкой. Парень встал подле него, воровато оглянулся, поставил кашу вниз и быстро поднял находку, тем же невольно жадным движением обеими руками прижав его к себе. И тут же ловко перехватил руки и сунул их с добычей в карман.

Рядом вскричал ребёнок. Открытый сандаль прижал ребро дымящейся тарелки, обвалив его содержимое на белую ступню. Вырванный из юной глотки крик быстро вырос в слезливый рёв. Мальчишку догнал ластогубый отец.

— Мелкий, ты чё? — он увидел распластавшуюся жаркую массу на тротуаре. — Эй, это твоя каша, мужик?
Матвей ещё больше ссутулился. Его жалкий вид, потрёпанная одежда, заветрившаяся грязная кожа вдохновили любящего папу на гнев за сыновью боль.

— Ты нахуя здесь поставил?! Здесь люди ходят, дети, сука, бегают... Ты мне сына обварил, бля! Чепушило... — он не смотрел на мальчика, который застыл в полуплаче, со страхом смотря на кричащего отца. — Хера ли ты вылез со своей помойки, бомжара? А?

Мужик опущенными крыльями развёл жирные руки, выгнул вперёд грудь, которая даже в такой дуге не смогла опередить шар живота, и двинулся на Матвея. Тот вскинул кисть в грязных бинтах, встав словно спортсмен из уличных боёв в защитной стойке. Только в глазах страх и тупая покорность барана, ведомого на убой. Гневливый отец глянул на руки своей предполагаемой жертвы и резко отпрянул, только по инерции чуть толкнув оппонента. Этого хватило, чтобы тот завалился через поколенный заборчик на плеши городского газона.

— Тьфу, бля… — мужик отвернулся к сыну. — Ну чё ты под ноги не смотришь, а? Давай снимай сандали, кашу вытряхивай... И не реви давай, сегодня день солдат, а ты ревёшь, ну. Деды воевали и ничего, а ты… Так, пошли к маме.

Матвей лежит на газоне, чувствуя под щекой хрусткую землю, и не двигается. Рука крепко прижимает кошелёк к телу. Человек лежит на земле и смотрит на облако в небе. Тело пробивает крупной дрожью. Бездомный, переживший зиму на улице, окончательно согревается только в июле.

Когда отца с сыном стало не слышно, Матвей встал, опираясь на локти.

У Матвея отрублены пальцы на руках, все, кроме больших. Культи перемотаны бинтами, на них коричневые пятна на месте гноившихся ран. Две руки, застывшие в неизменном “пальце вверх”. Как он шутил до зимы, когда был ещё сытым: “в количестве пальцев я придерживаюсь закона Парето: 20% пальцев дают 80% ловкости”. Когда человек голоден, то ему уже не до шуток.

Мусорные баки за углом, огороженные профнастилом, за которыми две оголённые трубы теплотрассы, скрывающиеся под бетонным навесом. Идеальное место, если тебе некуда пойти. Здесь Матвей не один.

— Пиздато, что облака разгоняют всегда! — Володя вытянулся своим худым болезненным телом, обнажив вздувшийся живот, испещрённый ссадинами и язвами.
— Их только в Москве разгоняют, — робко заметил Матвей.
— На небо посмотри! Видишь тучи, ну?
— Нет…
— Ну и хули ты пиздишь тогда, молодой? Везде разгоняют, чтоб парады… Путин издал указ, чтобы во всех городах, где есть ветераны, разгоняли. И в том году жарило, мы тогда у говнотечки жили, шалаш там выстроили, металл собирали, охуенно жили, — Володя мечтательно заулыбался своим пустым от клыка до клыка ртом. — Потом мосты к шосу стали хуярить, экскаваторы, блядь, да камазы понаехали, нас менты погнали нахер. Мне ногу тогда и переломили, я в больничку загремел.

Володя говорил об этом беззлобно, словно принимая это за обычный жизненный порядок.

— Ребята куда-то к вокзалу слиняли, да я их и потерял. И хуй с ними, здесь тоже заебись. Меня к тебе бог послал, а
то ты бы пропал. Надо поспать, вечерком пойдём посачкуем у магаза. — Володя закрыл глаза.
Матвей сел на бетон и достал кошелёк. Металлическая застёжка легко поддалась, обнажив внутренности: три тысячные купюры, пятисотка, два полтинника, две банковские карты и маленькая фотография: улыбающаяся волноволосая девушка обнимает сзади хмурого, но довольного брюнета с большой родинкой на правой скуле. От этого счастья не оторвать взгляд. На карте написано: ANNA CHERNOVA.

Матвей помнил эту девушку. Он помнил всех, кто подавал ему, но её легко запомнить было не поэтому. Лёгкость её радости, когда они вместе с неизменно хмурым парнем приходили в магазин, была заразительна даже для вымокшего под дождём бездомного, добавляя в его вечное “у вас не будет мелочи” неоправданный оптимизм. После, уже весной, она всегда приходила одна, поникшая, сменившая походку на медленную, но не плавную, а какую-то рваную, будто каждые две секунды у человека кончается заряд. С лёгким пакетом она уходила на ту сторону улицы.

Её прошлый спутник тоже иногда заходил. Уже не только хмурый, но со сжатой челюстью и какой-то исподлобный, он заходил за сигаретами, не замечал никого, заставляя прохожих уворачиваться от своих широких плеч. Просьб о мелочи он даже не слышал.

— Что это у тебя? — Володя заглянул через плечо.
— Ничего…
— Ну-ка дай!  — он вырвал добычу из нехватких рук. — Нихуя, неплохо… Где подсёк?
— У крыльца там… Отдай.
— Да отдам, не гоноши, что нашёл, то твоё, без пизды… Я заценю только. Девка лопоухая, пролямзила кошель! Надо попробовать закупиться на карты, в “Хороший” пойдём, тама Тамара вопрос лишний не задаст.

Володя через улыбку прошумел мокрым кашлем.

— Я вернуть хочу.
— Ты ебанулся?
— Она часто у магазина... Я вернуть хочу. Дай мне.
— Здесь три косаря с лихом, ты чё?
— Дай…
— Да иди ты нахуй, если сам без бошки, то я тебе за голову буду, — Володя убрал кошелёк в карман висящих на его тонких ногах джинсов.

Матвей встал.

— Отдай, пожалуйста… — нижняя губа задрожала.

Он приблизился к товарищу и начал его неловко толкать локтями, заворачивая культи рук на себя. Володя поднялся и легко отмахивался.

— Отдай! — Матвей закричал срывающимся на высокие и сиплые звуки голосом. От обиды вытекли слёзы.
— Отъебись.

Матвей остановился, опустил голову и сказал в землю.

— Отдай, а то я уйду.

“Ведь уйдёт же, инвалид, а куда?..” — подумал старший и сплюнул.

— Ладно, на… — Володя достал из кармана кошелёк и бросил его на бетонный блок, служивший им стулом, столом и кроватью. — Ты деньги вытащи и верни, с неё не убудет. Ну или отблагодарит, ты намекни там…
Матвей прижал возвращённое большим пальцем к бинтованной ладони и убрал обратно в глубину кармана. Сел на бетон и отвернулся.

— Ну чё, ты кашу поел? — мягко спросил Володя.
— Да, поел…
— Охуевшая каша, да?

Вечером Матвей стоит у магазина. Ряд парковки напротив наполнен дорогими машинами, как индикатор уровня цен внутри. Впрочем, на размер подаяний бездомным это не влияет. Кропит мелкий дождь.
— Извините, у вас не будет мелочи? — человек прошёл мимо.
— Извините, у вас не будет мелочи? — женщина сыпнула монет.
— Извините, не будет мелочи? — высокий парень в кепке буркнул “нет” и пошёл в магазин, в дверях обернулся, пристально взглянул на белые тряпки рук Матвея, резко отвернулся и шагнул внутрь.

Матвей спрятался от мороси под неширокое крыльцо. Вышел охранник.

— Туда отойди, — лениво сказал чоповец и махнул рукой на открытый воде тротуар.
— Мне можно…
— Дружище, давай без ерыпения. Я ж тебя не прогоняю вовсе, просто отойди от крыльца, не мешай людям. Они приезжают за едой, а тут ты. Без обид, дружище, но ты не комильфо тут. Давай, дружище, давай-давай!
— Я могу стоять… — Матвей по-детски насупился.
— Туда уйди, блядь! — мужик схватил Матвея за шкирку и вытащил из-под крыльца.

Через пять минуть капли стали стекать с короткой чёлки на лоб. Они огибают дуги бровей с двух сторон: с внешней стекают на скулы и теряются в лохматой жидкой бороде, с внутренней же протекают через углубление глаз и оттуда бегут пресными слезами.

В жестяной банке гремит мелочь. Люди шагают мимо, пришпоренные промозглостью вечернего воздуха и планами на будущее. Мокрая пелена очень мелкого дождя даже не идёт сверху, а словно окружает, будто бог балуется большим распылителем.

Пришёл Володя.

— Пойдём, завтра встретишь. Или послезавтра… — он выдержал паузу. — Я водки достал. Пойдём, ну заебал…
— Ещё немного. Ты иди, я скоро приду.
— Мотя… замёрзнешь, простудишься, сдохнешь. А чего ради, ну? Пошли.
— Ещё пять минут.
— Я с тобой постою, — и он остался.

Входят. Выходят. Проходят мимо.

— Эй, парень!

Рядом стоит недавно заходивший внутрь парень. В руках его кепка, пачка сигарет и сотенная купюра.

— Ты у меня мелочь спрашивал… держи, — он протянул сотню, опустив при этом голову вниз, стараясь не пялиться на руки.

Матвей зажал её пальцем.

Без кепки он узнал его. Те же сдвинутые брови, что на фотографии, которая сейчас лежит у Матвея в кармане.

— Спасибо… — Матвей нащупал во внутренностях куртки кошелёк, рука чуть дёрнулась.

Парень резко развернулся, сделал шаг и уткнулся в девушку с фото. Никто не решился сказать “привет” и он прошёл мимо. Она обернулась на его теряющуюся спину и зашла в магазин. Сквозь стекло было видно, как она говорила с администратором, кассирами, те качали головой. Она вышла.

— Давай, — сказал Володя.

Матвей двинулся вперёд.

— Извините…
— Мелочи нет! — девушка неприязненно отпрянула от Матвея.
— Я кошелёк нашёл.
— Мой?

Матвей достал свою находку и двумя руками и протянул девушке. Та отшатнулась. Потом решительно, словно почувствовав вину за свою брезгливость, взяла кошелёк, аккуратно пальцами вытащив его с перевязанных бело-жёлтых культей.

— Спасибо… — она в нерешительности замерла. — Большое…

Матвей оглянулся на Володю. Тот мотнул головой в сторону девушки.

— Спасибо ещё раз, — она смотрела на мокрый асфальт. — До свидания.

У перекрёстка в пятидесяти метрах от крыльца она остановилась. Посмотрела ещё раз на кошелёк, раскрыла его, вытащила карточки, деньги, фотографию. Так же держа на вытянутых пальцах, она бросила кошелёк в мусорку и обтёрла ладонь об джинсы. Посмотрела на старое фото. И после секундной паузы бросила его сверху. Почувствовав взгляд на себе, она обернулась и встретилась глазами с Матвеем. Неестественно улыбнулась.

— Вы извините, я вас не поблагодарила… — она вернулась и вытащила пятисотрублёвую купюру. — Что-то не подумала я… Спасибо.

Матвей смотрел как на перекрёстке мигает жёлтый цвет светофора.

— Не надо.
— Возьмите, вы извините, что я… Просто…
— Не надо.
— Возьмите, пожалуйста…

Мокрая купюра обвисла на её маленькой ладони, прилипнув к тонким пальцам.

Матвей отвернулся и пошёл прочь. На блестящем тротуаре росли и пропадали его тени от фонарей. Володя семенящим шагом двинулся следом.

— Матвей, постой! Подожди, ну… — он догнал друга. — Ну чувырла, да? Правильно, что не взял, как, блядь, гордо… Молодец!

Матвей молчал и шагал. Так молча они дошли до навеса, под которым прятались от дождя.

— У тебя же водка есть?

Володя достал бутылку. Матвей обхватил её и с локтями вверх запрокинул, делая большой глоток. От горечи из глаз брызнули слёзы и он часто задышал. Володя засмеялся.

— А на пятихатку ещё бы и закусили!

Матвей облокотился на стену, спрятал мокрые бинты в карманы и улыбнулся. Дождь не кончался всю ночь.

///
//
/

2019  
Ранее Ctrl + ↓