vtrnik — Илья Втюрин

Пишу рассказы. Ничего более.

Берег Авейру

Океан даёт о себе знать далеко от берега.
Первым приходит смутное ощущение какой-то огромный силы, хотя ничего не обозначает её присутствие. Если бы я не посещал это место вторую неделю, а оказался бы здесь случайно, каким-то немыслимым образом не зная наверняка о близости большой воды, то в этой идиллической картинке и помыслить не смог бы о затаившейся рядом Атлантике.
Мир здесь растекается тишиной. Мост, по которому я приехал из Авейру, длинной кривой уходит через водную гладь лагуны. У берега тесно толпятся лодочки, катера, небольшие яхты, отблёскивая своими упитанными боками на послеполуденном солнце. Вода ушла от своего обычного уровня и обнажила пологий каменистый берег, который плотно облеплен чёрно-зелёным коростой водорослей. Маленькие чёрные птицы со светлым клювом и тонкими лапками проворно суетятся между камней, то и дело клюют какую-то невидимую пищу.
Упокоенная поверхность водоёма будто бы прячет тайну его происхождения. То ли это мелководное пресное озеро, то ли спрятавшийся полный соли лиман. Только игрушечные мачты пришвартованных парусников раскрывают секрет. Их предназначение держать на себе паруса, чтобы они надувались большими ветрами и устремляли носы этих яхточек через океанские волны, а не по нежному зеркалу местного штиля. И ещё, катясь по асфальту моста, можно увидеть по правую руку, как эта синева под тобой, делая небольшой изгиб, уходит в неостановимую голубую даль до горизонта, чуть поправленную серостью дымки. И ты понимаешь, что под тобой глубокий рукав залива, который хоть и не похож на бушующие воды, но родословную свою ведёт именно от океана.
Отгороженные от пристани гладкой дорогой, тесно стоят разноцветные рыбацкие домики. Все они выкрашены вертикальными полосками белой и цветной краски. Местные говорят, что цвета в раскраске парадных стен ни разу не повторяются: каждый дом имеет свой личный оттенок красного, голубого, жёлтого, зелёного или какого-либо ещё непременно яркого цвета. И кажется, что это похоже на красивую сказку для приезжих, тем более что большая часть построек уже давно используется под сдачу жилья для туристов, но я проехал вдоль этого побережья уже не один раз и готов поверить в легенду.
Взятый в аренду Фольксваген тихо уснул на парковке у местного магазина. Песня на португальском из радиоприёмника смолкла вместе с двигателем. Я вытащил из багажника рюкзак с экипировкой, стряхнув с него песок, скопившийся в машине за десять дней моих поездок.
Сейчас ещё только самое начало сезона. Середина апреля сманила меня на побережье Португалии дешёвыми жильём и авиабилетами, почти бесплатными инструкторами, что поиздержались за долгую зиму и были рады очнуться от спячки для первых клиентов с деньгами, сманила хорошими волнами для новичка... А главное, что до мая на этих открыточных пляжах будет не много людей. Любители пляжного лёжа заселят эти края месяцем позже.
А пока эти берега предоставлены тем, кто не ищет тёплой воды и палящего солнца. Нас таких здесь немного. Под ручки вышагивающие пары пенсионеров, несколько по виду португальских семейств, что спешат отдохнуть до волны иностранцев, иногда встретишь влюблённую парочку… Сегодня я почти никого не встретил.
Параллельно улице, что идёт вдоль залива, проходит пара односторонних дорог в глубине. Здесь дома уже не обшиты деревом, а своим белым камнем больше похожи на греческие. Впрочем, это туристический юг, похожий своей архитектурой во всей южной части Европы.
Когда я прохожу мимо них, до меня первый раз долетает запах солёных волн. Мне сложно сравнить этот аромат с чем-то иным, трудно его описать понятными нам сравнениями, нам, что в природе своих краёв привыкли совсем к другим обонятельным переживаниям. Кажется, что до первой встречи с океаном я не вдыхал ничего даже близко похожего.
Здесь я нарочно встаю у обочины и не двигаюсь. Хочу услышать. Кажется, здесь царит нерушимый покой. Но если замереть и превратиться в слух, то там мерно рокочет океан. Вон там, за большим песчаным холмом, там что-то живое шумит и дышит, и гудит нескончаемым звуком. Не первый раз я всхожу по этому холму, но каждый раз одно ощущение: как перед тобой открывается другой мир.
На самом деле место, куда я иду, где-то в двух километрах дальше. Можно пройти вдоль домов по гладкому тротуару, спрятавшись за этим песчаным барханом от мощного морского ветра. Но я не теряю ни единой возможности почувствовать океан.
Вверх от дороги идёт деревянная лестница. Но она погребена под заносами мелкого песка, только перила видны на половину своей высоты, да обозначающая табличка иронично торчит среди песочной зыби. Я иду вверх, проваливаясь ногами, набираю в белые свои кроссовки много жёлтого песка.
Мне открывается океан. И последний раз будет как первый, когда видишь его.
Широкое пляжное поле, беспредельно уходящее влево и вправо, делённое каждые метров пятьсот огромными волнорезами из аккуратно сложенных камней. Метров в десять высотой и двести длиной, они глубоко вонзаются в воду. Трудно представить, что они сделаны трудом человека, настолько огромные они, своей грандиозностью под стать всей картине. Вода, не знающая своего предела вдали. До кромки океана с вершины холма не так близко, если бы здесь был мой друг и стоял бы он у воды, то как бы я ни кричал, не смог бы его окликнуть. А значит это всё равно, что я здесь один и друг мой не в этих краях.
Вместе с накинувшимися порывами ветра прилетает расщепленный звук: здесь это уже не единый мерный звуковой поток. Отдельные голоса набегающих и рушащихся волн выделяются из общего шума, каждая имеет свой голос, каждая волна испускает финальное соло, прежде чем навсегда умереть и родиться новой волной.
Я снимаю обувь и иду босиком по нагретому солнцем песку. Небрежно раскачиваю ухваченные двумя пальцами за задники кроссовки. Иду наискосок в сторону воды, от песка, давно не знавшего волн, до того, что может встречал их в последний шторм. И дальше, туда где песок уже мокрый, где набегает волна с мелкой пеной своего возмущенья. Порой расстояние между крайней точкой, куда волне удаётся добежать, и дальней точкой, где она прячется в тяжёлой волнующейся массе, достигает, кажется, метров пятидесяти. Я шагаю по этой ничейной земле, застрявшей между сушей и морем, мочу свои ноги и оставляю следы, что будут смыты новой волной.
Иногда приходится делать крюк по сухому песку, чтобы обогнуть невидимую леску от воткнутых в песок удочек. Местные рыбаки разошлись по широкому пляжу, чтобы собрать свою дань с океана. Прохожу мимо седых и пошорканных морским ветром мужчин, прохожу мимо молодых и стильных ребят, лица которых время тоже отшлифует и сделает жёсткими. Все они занятны рыбной ловлей. Они насаживают на крючок живца и с широким разбегом делают мощный мах своей удочкой, посылая приманку далеко-далеко, так что не видно обычному глазу. Но рыбацкий успех они определяют по движению тончайшего конца их удочки. Перед каждым мужчиной на расстоянии десяти метров воткнуто три-четыре его инструмента, а потому они почти не садятся, переходя от одного орудия к другому, периодически их перезаряжая. Это не спокойное сидение на берегах покойных пресных озёр, это морская охота.
Пройдя мимо второго волнореза, я вижу мужчину, который мирно сидит перед единственной своей удочкой и смотрит далеко в океан. Это странно, во всей его фигуре есть что-то обособленное, словно нет вокруг ни других рыбаков, ни проходящих мимо редких туристов, ни шумного ветра, кажется, что он не замечает даже самого океана. Он сидит так и смотрит так, словно он один в этом мире. Мне неловко нарушить его единение, но он показался таким мне созвучным сейчас, в тысячах километрах от дома…
— Ола!
Он поворачивается и мягко смотрит на меня, чуть улыбнувшись краями губ и кивает головой. Ему на вид около пятидесяти, морщины уже прорезали глубокие складки в его широком лице. Чёрные густые брови щедро разбавлены седым волосом. Из-под длинной непромокаемой рыбацкой куртки торчит широкий ворот шерстяной кофты. Голова покрыта чёрной вязаной шапкой. Я что-то попытался сказать ему на английском, спросить про рыбалку, про клёв… Он только повернулся ко мне снова и так же ласково улыбнулся. Что ж, я просто постою рядом и посмотрю с ним вместе на воду.
Соседний рыбак идёт в нашу сторону. Когда я посмотрел в его сторону, он махнул рукой.
— Хай! — молодой парень приветствует меня.
— Ола! Хай! — я иногда от чрезмерной вежливости приветствую местных на двух языках, даже если мне говорят на английском.
— Хи дазнт спик инглиш, — говорит он мне, а потом добавляет: — хи из блайнд.
Они стали переговариваться о чём-то между собой на португальском, звучали эти привычные приятные звуки “ша”, щедро усеянные в местном языке. Слепой не отворачивает глаз от океана и я готов поклясться, что он его видит. Он смотрит не в пустоту, он смотрит вперёд. Я прошу спросить, как тот видит, что у него клюёт. Молодой рыбак что-то говорит товарищу. Тот минуту молчит, а потом говорит что-то, не отрывая глаз от океана.
— Хи сэйс вот, — переводят мне, дальше я перескажу на русском: — Он сказал, что ему не нужно видеть. Он так давно живёт возле океана, что чувствует. У него с водой и со всеми его обитателями есть связь. Он чувствует. Не обязательно видеть. Чтобы любить океан, не нужно в него входить. Чтобы любить океан, нужно просто выйти на берег.
Это вольный перевод того, что смог понять.
— Обригадо, — я благодарю обоих.
Мы ещё немного помолчали втроём, потом я попрощался и пошёл дальше. В километре отсюда по пляжу стоит база одной из сотен местных школ сёрфинга. Проще говоря, это небольшой амбар для складирования досок и снаряжения, несколько выносных столов и холодильник с пивом и газировкой. В этом месте можно поймать волну.
Мой инструктор Тьяго уже ждёт меня на крыльце, облачённый в гидрокостюм. Он как всегда улыбается и часто взмахивает длинными чёрными кудрями. Ему отчётливо нравится его жизнь. И клиенты, как часть этой жизни, тоже ему нравятся.
— Хай, — он ещё шире растягивает улыбку, а потом резко прячет её в карман. — Сорри, тудэй ис нот ё вэйв. Ту биг, ту дэнджерос.
Сегодня не моя волна. Кажется, я даже не очень расстроился. Тьяго достаёт из холодильника бутылку пива, подмигивает и протягивает мне. Потом застегивает ворот своего костюма, вытаскивает из стойки бирюзовую доску и лёгким бегом двигается к воде. Сегодня его волна.
Я немного прохожу вслед за ним, сажусь на тёплый песок, делаю глоток из бутылки, втыкаю её перед собой. И смотрю на океан. А потом закрываю глаза и пытаюсь его почувствовать. Ведь чтобы любить океан, нужно просто выйти на берег…

....

29 марта  

Котик

— На дорожке от магазина лёд совсем сплошно лежит — страшно...
Деревянный пол вяло скрипнул под ногами вышедшей на кухню старой женщины. В комнате стоит неперебиваемый запах старости, обувного крема и чего-то ещё, приторно сладкого и тяжёлого. Настенные часы с позолотой тихо отстукивают ритм. Кошка мяукнула так неровно, будто подросток с ломающимся голосом. Чуть потёрлась об угол линялого кресла и выскочила следом.
— Миска-то пуста! Ну ничего, Муся, ничего... — донеслось с кухни, затем звук высыпающегося корма и старуха вернулась в комнату. — Голодная, бедняжка. Всё лежишь? Ну и правильно, чего уж. Ох, и я бы полежала...
Она села на стул, на самый его край, как теперь садятся разве что работники краеведческого музея. Села и сразу как-то вся уменьшилась, съёжилась, надвинула на себя плечи. В углу комнаты громоздился старый советский диван зелёного цвета. Он был в своё время гордостью обстановки, как и покосившийся шкаф у стены, и кресло цвета гороховой каши с дубовыми подлокотниками. Теперь облупленный шкаф похож на больного оспой, затянутого коростами, кресло продавлено до самого основания, а на диване постелено разношёрстное мятое бельё, которое было измято и скомкано в середину. Под колючим пледом, отвернувшись лицом в стену, лежит седой грузный дед.
Плешивый затылок его расстрелян пятнами родинок. Из уха, словно сорняк, торчит пучок жёстких волос. Кажется, что дед внимательно слушает спиной, но не хочет поворачиваться.
— Устала я. Возраст такой, болеть положено, а мне куда... За раз много не унесёшь, вот и хромаешь за молочком, хлебом. И к тебе, старому, зайду крюком, как вы тут. Мы на твои именины мы до парка ходили, славно там, тишина там. Далеко это было. Сейчас по такой скользкой дорожке не дойдём уже. А теперь и не скушаешь много, аппетита нет, зачем тогда хлеб...
Довольная кошка как на цыпочках вошла в проём и будто спросила что-то коротким «мяу».
— Давление, вот и не захаживала...
Из кармана шерстяного жилета женщина достала платок. Сухо плюнула на него и стала тереть губы, стирая тёмно-красную помаду. Та оставляла рваные мазки на белой в голубую клетку ткани. Дешёвая помада стирается легко, губы женщины становятся узкими, бесцветными, будто их затянуло в пропасть рта. Чистым краем ткани она отирает влажные глаза.
— Я же так просто не зайду никогда, надо порядком быть. Старые люди, старые, да. Но как-то это не по-женски, сколько бы ни лет тебе, а всё же... Ты-то дома, можешь и в рваных носках лежать, а я ведь с визитом. Мармеладу принесла...
Она поправила прядь грязно-седых волос, выбившуюся из тугого пучка на затылке. Сняла тапочки и вытянула ноги вперёд.
— У меня с пенсии тридцать четыре тысячи отложено, ещё внук мне давал тридцать — на отпуск, говорит, бабуля. А у меня какой отпуск, вся жизнь уже как растянувшийся отпуск. Звонит иногда и спрашивает, что делаешь. Я и отвечаю: пенсионерю. Или мне рассказывать, что болит да в какой магазин ходила. Он занятой, молодец вырос. Я его попрошу. Нам хватит этого, я так думаю. Посчитаемся...
Она неожиданно для себя самой вздрогнула и сползла вперёд на колени. И так на коленях, вздрагивая от запрятанных вглубь слёз, протягивая одну руку вперёд, она поползла к дивану. Больные колени гулко стучали по полу. У дивана она рухнула сверху на большое безответное тело и заплакала. Не имея сил на объятья, просто легла сверху и уткнулась в плед.
— Коля, пока... Котик... Я уже ждала, но как всё быстро, как быстро, Коля! Куда наша жизнь ушла, Коля?.. И сколько лет зря, всё попусту и зачем. И всё без смыслов, всё по-пустому, пусто, пусто... Коленька...
Дальше нельзя было разобрать её бормотаний. Да и некому было её слушать. Через полчаса она откинулась назад и с какой-то очень спокойной улыбкой посмотрела перед собой. На её желтоватой коже вокруг глаз размазалась тушь. Она отёрла руками лицо и чёрные полосы остались в складках морщин, похожие на чёрные русла рек на сухом теле.
— Я котика заберу, а уж ты извини, Коля...
По ледяному тротуару улицы шла старая женщина. В руках у неё дрожала испуганная кошка, завёрнутая в шерстяной платок. И маленькие, очень маленькие шаги, как детские, вели её домой.

2020  

Утро

Щелчок — и я становлюсь богаче. Ещё щелчок. Он умножает мой капитал на два. Стать вдвое состоятельнее за минуту — такое со мной часто бывает. После этого беру в Ашане батон за 17 рублей, прячу оставшиеся три рубля под замок нагрудного кармана и продолжаю утренний обход. Ещё несколько щелчков и мне хватит на шоколад. Пальцам тепло, но они дрожат, а я приспособился.

Нежность первого солнца льёт на щербатую автомобильными спинами парковку. Зигзагами между рядов машин, чуть вытянув шею, закидывая таким образом взгляд как можно дальше, движется нескладная фигура мужчины в пережёванном пальто. Это я. Моя работа — собирать телеги у торгового центра. В замке не вернувшихся в стойло решётчатых муллов хранится десятка. Доход небольшой, но стабильный. Всегда найдётся тот, кто оценит свои пару минут дороже матовомедной монеты — и они меня кормят. Спасибо.

Когда я говорю, что телеги — это моя работа, я не имею ввиду, что у меня есть трудовая книжка, начальник, график работы и отпускные. Нет даже обеденного перерыва, поэтому я работаю с батоном в руках. Охранники называют меня фрилансер. Говорят, это тот, кто работает, когда захочет. Странно, ведь я работаю каждый день. А я бы хотел сидеть у реки под этим же солнцем. Или лучше вернуться в мастерскую. Нет, я не хочу вспоминать, бесполезно.

Полная женщина с блокнотом и тяжелой телегой. Сверху туалетная бумага «Каждый день». Нет, она всё сделает сама. Я не буду надеяться и провожать её взглядом. Парень в спортивных трико прыгнул в машину входа, шины дерут асфальт и пугают стоящих спиной. Телега пуста и она моя. Стараюсь терпеливо метиться в замочный паз, не попадаю, но снова пытаюсь. Мой меч — это крючок прикреплённый замку на перекладине телеги, моя цель — замок другой тележки. Тремор мешает, но у меня получается.

Кажется, это последний тёплый день. Дальше зима. Можно будет греться в тамбуре под тёплой волной ветродуя. Потом снова на парковку, потом на на подземный этаж. Если метель или грозы, особенно хорошо в подземке. В мастерской всегда было тепло и пахло кожей, резиной и клеем. И у меня была полка с книгами, которые я читал, когда не было работы. Пруст, Хэмингуэй, Шоу, Ремарк, Стейнбек... Помню, как усмехнулся, когда в первый раз воткнул шило в ладонь. Я не читал два года. Сегодня наверняка последний тёплый день.

Батон ещё тёплый. Если сегодня будет хороший день, то завтра возьму молока. Вчера был неважный день. Но сегодня, надеюсь, день не тот, что вчера. Хотя новых дней становится всё меньше и меньше. Когда я заболел, стало много нового: таблетки, слабость и неспособность делать свою работу. Дрожащая рука пытается удержать колодку, вторая скользить по коже ботинка... Потом новое перестало быть. Когда я в последний раз воткнул шило в ладонь, мне не было больно. Руки перестали слушаться, чувствовать, быть моими. Ремарк обещал чуда рядом с отчаянием, чуда я не дождался. Хотя у меня есть дом, работа и кот — это ли не чудо.

На дальнем конце стоит брошенная телега. Оттуда видно мост и реку. Приятно дойти сюда: видно реку, мост и небольшую чащу у поворота. Всё в солнце. У меня нет времени стоять здесь, мне нужно работать. Но эту картинку я могу вытянуть из памяти всегда, когда мне нужно что-то хорошее. Но сегодня тёплый день. Мне и так хорошо.

2019  

Матвей

Паршиво быть тёмным пятном на лёгком полотне праздничного дня. Белокурые девочки с бантами уже прочитали стихи на линейке. Мальчики под присмотром грузных отцов готовы идти на парад. Седьмой повтор советского марша надрывает хрипотой дешёвые колонки у супермаркета. И даже солнце светит в праздничный такт. Матвей прячет руки в карманы засаленной куртки.

“9 мая в 10:00 в нашем магазине будет организована полевая кухня для всех желающих”

Матвей ждёт своей очереди. Два подростка спереди переглядываются и, усмехаясь, затыкают носы. Женщина за ним держится на расстоянии. Матвей пытается запрятаться с головой в рваную куртку, не по размеру висящую на сутулых плечах, От него пахнет перекисшим потом, вчерашним спиртом и гнилой едой.

Аромат мясной каши перебил смрад, знаменуя подошедший черёд. Женщина в бутафорской пилотке неодобрительно посмотрела на него, взяла пластиковую тарелку с чёрно-оранжевой скатерти, небрежно, но щедро хлопнула туда каши, воткнула ложку и протянула парню. Он медлил.

— Ну! Забирать будешь?

Матвей вытащил бинтованные руки из карманов и увидел привычную суету прячущихся глаз. Двинувшись всем телом вперёд, он ухватил миску двумя руками, прижал её к себе и отошёл в сторону от входа. Женщина посмотрела в его в спину, гадливо вздрогнула и покачала головой.

Бинты пропускают тепло на ладони и это приятно.

Три ржавых полоски на линялом асфальте схватили внимание Матвея. Кожаный кошелёк в трёх оттенках коричневого, с жёсткими рёбрами и серебряной защёлкой. Парень встал подле него, воровато оглянулся, поставил кашу вниз и быстро поднял находку, тем же невольно жадным движением обеими руками прижав его к себе. И тут же ловко перехватил руки и сунул их с добычей в карман.

Рядом вскричал ребёнок. Открытый сандаль прижал ребро дымящейся тарелки, обвалив его содержимое на белую ступню. Вырванный из юной глотки крик быстро вырос в слезливый рёв. Мальчишку догнал ластогубый отец.

— Мелкий, ты чё? — он увидел распластавшуюся жаркую массу на тротуаре. — Эй, это твоя каша, мужик?
Матвей ещё больше ссутулился. Его жалкий вид, потрёпанная одежда, заветрившаяся грязная кожа вдохновили любящего папу на гнев за сыновью боль.

— Ты нахуя здесь поставил?! Здесь люди ходят, дети, сука, бегают... Ты мне сына обварил, бля! Чепушило... — он не смотрел на мальчика, который застыл в полуплаче, со страхом смотря на кричащего отца. — Хера ли ты вылез со своей помойки, бомжара? А?

Мужик опущенными крыльями развёл жирные руки, выгнул вперёд грудь, которая даже в такой дуге не смогла опередить шар живота, и двинулся на Матвея. Тот вскинул кисть в грязных бинтах, встав словно спортсмен из уличных боёв в защитной стойке. Только в глазах страх и тупая покорность барана, ведомого на убой. Гневливый отец глянул на руки своей предполагаемой жертвы и резко отпрянул, только по инерции чуть толкнув оппонента. Этого хватило, чтобы тот завалился через поколенный заборчик на плеши городского газона.

— Тьфу, бля… — мужик отвернулся к сыну. — Ну чё ты под ноги не смотришь, а? Давай снимай сандали, кашу вытряхивай... И не реви давай, сегодня день солдат, а ты ревёшь, ну. Деды воевали и ничего, а ты… Так, пошли к маме.

Матвей лежит на газоне, чувствуя под щекой хрусткую землю, и не двигается. Рука крепко прижимает кошелёк к телу. Человек лежит на земле и смотрит на облако в небе. Тело пробивает крупной дрожью. Бездомный, переживший зиму на улице, окончательно согревается только в июле.

Когда отца с сыном стало не слышно, Матвей встал, опираясь на локти.

У Матвея отрублены пальцы на руках, все, кроме больших. Культи перемотаны бинтами, на них коричневые пятна на месте гноившихся ран. Две руки, застывшие в неизменном “пальце вверх”. Как он шутил до зимы, когда был ещё сытым: “в количестве пальцев я придерживаюсь закона Парето: 20% пальцев дают 80% ловкости”. Когда человек голоден, то ему уже не до шуток.

Мусорные баки за углом, огороженные профнастилом, за которыми две оголённые трубы теплотрассы, скрывающиеся под бетонным навесом. Идеальное место, если тебе некуда пойти. Здесь Матвей не один.

— Пиздато, что облака разгоняют всегда! — Володя вытянулся своим худым болезненным телом, обнажив вздувшийся живот, испещрённый ссадинами и язвами.
— Их только в Москве разгоняют, — робко заметил Матвей.
— На небо посмотри! Видишь тучи, ну?
— Нет…
— Ну и хули ты пиздишь тогда, молодой? Везде разгоняют, чтоб парады… Путин издал указ, чтобы во всех городах, где есть ветераны, разгоняли. И в том году жарило, мы тогда у говнотечки жили, шалаш там выстроили, металл собирали, охуенно жили, — Володя мечтательно заулыбался своим пустым от клыка до клыка ртом. — Потом мосты к шосу стали хуярить, экскаваторы, блядь, да камазы понаехали, нас менты погнали нахер. Мне ногу тогда и переломили, я в больничку загремел.

Володя говорил об этом беззлобно, словно принимая это за обычный жизненный порядок.

— Ребята куда-то к вокзалу слиняли, да я их и потерял. И хуй с ними, здесь тоже заебись. Меня к тебе бог послал, а
то ты бы пропал. Надо поспать, вечерком пойдём посачкуем у магаза. — Володя закрыл глаза.
Матвей сел на бетон и достал кошелёк. Металлическая застёжка легко поддалась, обнажив внутренности: три тысячные купюры, пятисотка, два полтинника, две банковские карты и маленькая фотография: улыбающаяся волноволосая девушка обнимает сзади хмурого, но довольного брюнета с большой родинкой на правой скуле. От этого счастья не оторвать взгляд. На карте написано: ANNA CHERNOVA.

Матвей помнил эту девушку. Он помнил всех, кто подавал ему, но её легко запомнить было не поэтому. Лёгкость её радости, когда они вместе с неизменно хмурым парнем приходили в магазин, была заразительна даже для вымокшего под дождём бездомного, добавляя в его вечное “у вас не будет мелочи” неоправданный оптимизм. После, уже весной, она всегда приходила одна, поникшая, сменившая походку на медленную, но не плавную, а какую-то рваную, будто каждые две секунды у человека кончается заряд. С лёгким пакетом она уходила на ту сторону улицы.

Её прошлый спутник тоже иногда заходил. Уже не только хмурый, но со сжатой челюстью и какой-то исподлобный, он заходил за сигаретами, не замечал никого, заставляя прохожих уворачиваться от своих широких плеч. Просьб о мелочи он даже не слышал.

— Что это у тебя? — Володя заглянул через плечо.
— Ничего…
— Ну-ка дай!  — он вырвал добычу из нехватких рук. — Нихуя, неплохо… Где подсёк?
— У крыльца там… Отдай.
— Да отдам, не гоноши, что нашёл, то твоё, без пизды… Я заценю только. Девка лопоухая, пролямзила кошель! Надо попробовать закупиться на карты, в “Хороший” пойдём, тама Тамара вопрос лишний не задаст.

Володя через улыбку прошумел мокрым кашлем.

— Я вернуть хочу.
— Ты ебанулся?
— Она часто у магазина... Я вернуть хочу. Дай мне.
— Здесь три косаря с лихом, ты чё?
— Дай…
— Да иди ты нахуй, если сам без бошки, то я тебе за голову буду, — Володя убрал кошелёк в карман висящих на его тонких ногах джинсов.

Матвей встал.

— Отдай, пожалуйста… — нижняя губа задрожала.

Он приблизился к товарищу и начал его неловко толкать локтями, заворачивая культи рук на себя. Володя поднялся и легко отмахивался.

— Отдай! — Матвей закричал срывающимся на высокие и сиплые звуки голосом. От обиды вытекли слёзы.
— Отъебись.

Матвей остановился, опустил голову и сказал в землю.

— Отдай, а то я уйду.

“Ведь уйдёт же, инвалид, а куда?..” — подумал старший и сплюнул.

— Ладно, на… — Володя достал из кармана кошелёк и бросил его на бетонный блок, служивший им стулом, столом и кроватью. — Ты деньги вытащи и верни, с неё не убудет. Ну или отблагодарит, ты намекни там…
Матвей прижал возвращённое большим пальцем к бинтованной ладони и убрал обратно в глубину кармана. Сел на бетон и отвернулся.

— Ну чё, ты кашу поел? — мягко спросил Володя.
— Да, поел…
— Охуевшая каша, да?

Вечером Матвей стоит у магазина. Ряд парковки напротив наполнен дорогими машинами, как индикатор уровня цен внутри. Впрочем, на размер подаяний бездомным это не влияет. Кропит мелкий дождь.
— Извините, у вас не будет мелочи? — человек прошёл мимо.
— Извините, у вас не будет мелочи? — женщина сыпнула монет.
— Извините, не будет мелочи? — высокий парень в кепке буркнул “нет” и пошёл в магазин, в дверях обернулся, пристально взглянул на белые тряпки рук Матвея, резко отвернулся и шагнул внутрь.

Матвей спрятался от мороси под неширокое крыльцо. Вышел охранник.

— Туда отойди, — лениво сказал чоповец и махнул рукой на открытый воде тротуар.
— Мне можно…
— Дружище, давай без ерыпения. Я ж тебя не прогоняю вовсе, просто отойди от крыльца, не мешай людям. Они приезжают за едой, а тут ты. Без обид, дружище, но ты не комильфо тут. Давай, дружище, давай-давай!
— Я могу стоять… — Матвей по-детски насупился.
— Туда уйди, блядь! — мужик схватил Матвея за шкирку и вытащил из-под крыльца.

Через пять минуть капли стали стекать с короткой чёлки на лоб. Они огибают дуги бровей с двух сторон: с внешней стекают на скулы и теряются в лохматой жидкой бороде, с внутренней же протекают через углубление глаз и оттуда бегут пресными слезами.

В жестяной банке гремит мелочь. Люди шагают мимо, пришпоренные промозглостью вечернего воздуха и планами на будущее. Мокрая пелена очень мелкого дождя даже не идёт сверху, а словно окружает, будто бог балуется большим распылителем.

Пришёл Володя.

— Пойдём, завтра встретишь. Или послезавтра… — он выдержал паузу. — Я водки достал. Пойдём, ну заебал…
— Ещё немного. Ты иди, я скоро приду.
— Мотя… замёрзнешь, простудишься, сдохнешь. А чего ради, ну? Пошли.
— Ещё пять минут.
— Я с тобой постою, — и он остался.

Входят. Выходят. Проходят мимо.

— Эй, парень!

Рядом стоит недавно заходивший внутрь парень. В руках его кепка, пачка сигарет и сотенная купюра.

— Ты у меня мелочь спрашивал… держи, — он протянул сотню, опустив при этом голову вниз, стараясь не пялиться на руки.

Матвей зажал её пальцем.

Без кепки он узнал его. Те же сдвинутые брови, что на фотографии, которая сейчас лежит у Матвея в кармане.

— Спасибо… — Матвей нащупал во внутренностях куртки кошелёк, рука чуть дёрнулась.

Парень резко развернулся, сделал шаг и уткнулся в девушку с фото. Никто не решился сказать “привет” и он прошёл мимо. Она обернулась на его теряющуюся спину и зашла в магазин. Сквозь стекло было видно, как она говорила с администратором, кассирами, те качали головой. Она вышла.

— Давай, — сказал Володя.

Матвей двинулся вперёд.

— Извините…
— Мелочи нет! — девушка неприязненно отпрянула от Матвея.
— Я кошелёк нашёл.
— Мой?

Матвей достал свою находку и двумя руками и протянул девушке. Та отшатнулась. Потом решительно, словно почувствовав вину за свою брезгливость, взяла кошелёк, аккуратно пальцами вытащив его с перевязанных бело-жёлтых культей.

— Спасибо… — она в нерешительности замерла. — Большое…

Матвей оглянулся на Володю. Тот мотнул головой в сторону девушки.

— Спасибо ещё раз, — она смотрела на мокрый асфальт. — До свидания.

У перекрёстка в пятидесяти метрах от крыльца она остановилась. Посмотрела ещё раз на кошелёк, раскрыла его, вытащила карточки, деньги, фотографию. Так же держа на вытянутых пальцах, она бросила кошелёк в мусорку и обтёрла ладонь об джинсы. Посмотрела на старое фото. И после секундной паузы бросила его сверху. Почувствовав взгляд на себе, она обернулась и встретилась глазами с Матвеем. Неестественно улыбнулась.

— Вы извините, я вас не поблагодарила… — она вернулась и вытащила пятисотрублёвую купюру. — Что-то не подумала я… Спасибо.

Матвей смотрел как на перекрёстке мигает жёлтый цвет светофора.

— Не надо.
— Возьмите, вы извините, что я… Просто…
— Не надо.
— Возьмите, пожалуйста…

Мокрая купюра обвисла на её маленькой ладони, прилипнув к тонким пальцам.

Матвей отвернулся и пошёл прочь. На блестящем тротуаре росли и пропадали его тени от фонарей. Володя семенящим шагом двинулся следом.

— Матвей, постой! Подожди, ну… — он догнал друга. — Ну чувырла, да? Правильно, что не взял, как, блядь, гордо… Молодец!

Матвей молчал и шагал. Так молча они дошли до навеса, под которым прятались от дождя.

— У тебя же водка есть?

Володя достал бутылку. Матвей обхватил её и с локтями вверх запрокинул, делая большой глоток. От горечи из глаз брызнули слёзы и он часто задышал. Володя засмеялся.

— А на пятихатку ещё бы и закусили!

Матвей облокотился на стену, спрятал мокрые бинты в карманы и улыбнулся. Дождь не кончался всю ночь.

///
//
/

2019  

Перелётные

апрель

Утром я ухожу из нашей постели, чтобы сделать завтрак другой женщине.
В моих утренних сборах словно выключен звук: ни шороха откидываемого одеяла, ни топота босых ног, даже дышу я будто шёпотом. Двигаюсь замедленно и осторожно, как космонавт за бортом станции. На кровати остаётся Саша — лежит голая на животе, чуть выгибая спину. Ночью мои руки путали и рвали её пшеничные волосы, сейчас под этими снопами скрыто лицо, виден только угол длинных губ. Женщина — это губы, только губы...
А мне надо спешить. Щётка мимоходом пробегает по моему рту, и я сплёвываю белую пену, смешанную со сгустками крови. Пора сходить к стоматологу. Скомканная вчерашним днём одежда ждёт меня на полу, мятая кофта и грязные джинсы закрывают тело. Натянул белые кроссовки, не развязывая шнурки, и накинул кожаную куртку.
— Егор… — я обернулся в двери на Сашин голос. — Люблю тебя.
Она выглянула из-за угла сонным, по-скандинавски красивым лицом, хрупким плечом и косточкой ключицы, обнажённой грудью и белыми зубами улыбки. Мы стоим в разных концах коридора, намертво скрепленные взаимопритяжением, улыбаемся и смотрим друг на друга. Воздушный поцелуй провожает меня за дверь.
И если бы я знал, что это последний раз, когда мы были столь безнадёжно счастливы…
А в утреннем Челябинске нет ничего привлекательного. Только если смотреть на яростно синее небо, щедро засвеченное солнцем. Я же смотрю на дорогу: мне нужно скорее проехать пятнадцать километров по просыпающемуся городу, из конца в конец. Проржавленные заборы, пыльные обочины, придавленные прохожие и серое, серое, серое. Но когда ты едешь от одной любимой женщины к другой, не менее любимой, можно простить этому городу всё. И я прощаю его. Более того — люблю.
Первая, вторая, третья, педаль в пол, сто, светофор. Первая, вторая, третья, педаль в пол, сто, светофор. Первая, вторая… Справа вываливается белый седан и пытается впрыгнуть в полосу передо мной.
— Куда-а-а, блядь?!.. — я ускоряюсь и не пускаю его. Мы равняемся, и я зачем-то кричу в закрытое окно. — Ты куда лезешь, а?
Тойота оттормаживается и перестраивается позади меня.
— Гандон…
И дальше: третья, пол, сто, светофор. Первая, вторая, третья, педаль, сто, светофор.
У подъезда в объёмистой связке ключей я нахожу нужный. Бегу вверх через ступеньку, как в детстве, до четвёртого этажа. Здесь за дверью привычно орёт телевизор выпуском новостей. Сколько миллионов раз я входил в эту дверь?
— Привет! Уже не спишь?
Она сидит на кухне и смотрит в одну точку. Мне приходится войти в это место пространства, чтобы обратить на себя внимание. Она заулыбалась детской улыбкой.
— Горушка, ты чего так поздно? — бабушка произносила моё имя без “е”. — Мы с дедом уже сами завтрак наварили, яичницу кушали…
Дед умер, когда мне было пять лет.
— Ну ничего, поешь ещё со мной?
— Мне по телевизору сказали, что в стране стали больше есть калорий.
— Ну вот тем более. Только давай пока выключим телевизор.
Экран потухает и наконец можно не говорить на повышенных тонах.
— Как у тебя дела? — я задаю дежурный вопрос и ставлю воду на огонь. — Что делала вчера?
— Нам приносили почту.
Иногда она чувствует себя лучше, и нам удаётся поговорить. Будто возвращается та деятельная сильная женщина, что сперва помогала своей дочери в одиночку растить двоих сыновей, а когда та умерла, взяла опеку над близнецами-подростками. Иногда она чувствует себя лучше, но не сегодня. В тихой заводи забытья нет кругов на воде.
— Скоро станет окончательно тепло, видела прогнозы? Мы вчера с Сашей на велосипедах катались по парку, там уже подсыхает, сделали большой круг, Саша уже хорошо катается, хотя только научилась. В театре у неё хорошо дела, роли хорошие… У неё талант. Позавчера ходил к ней на премьеру, даже начал ревновать. Я хочу на ней жениться, — лью будничный нарратив, обычный для моего утра у бабушки, когда я не всегда уверен, слышит ли она меня. Засыпаю крупу и начинаю помешивать, — Что тебе вчера Антон готовил? Что-то вкусное?
Бабушка смотрит на меня пустым взглядом. Она чувствует, что я что-то спрашиваю, но или не слышит, или не может понять, что именно. От этого ей обидно и она злится.
— Я не знаю! Мне телевизор включи, я не знаю! Где Вера?!
Вера — это сиделка. Спокойная, доброжелательно молчаливая и какая-то монументальная в своих размеренных действиях. Она наша большая удача, обычно со стариками с деменцией люди не выдерживают долго. Вера непробиваема и с нами уже два года, она приходит ровно в восемь. По утрам мы по очереди с братом завтракаем с бабулей, а потом оставляем её с Верой.
В восемь ноль две я выхожу из подъезда и утыкаюсь в себя. Только я не ношу очков, не одеваюсь в строгие костюмы и не бреюсь каждое утро до синевы на подбородке.
— Привет, сегодня же не твоя очередь, — я улыбаюсь брату.
— Хочу поговорить. Пошли побросаем? — Антон держал в руке мяч.
Во дворе на фонарном столбе висит баскетбольный щит из ДСП, растрепленого временем и дождями. Углы расползлись и разбухли, краска давно облупилась, само кольцо заедено ржавчиной. Под ним единственный во всём городе клочок дворового асфальта, который не занят запаркованными машинами. Щит сделал папа Андрея, нашего лучшего друга. Странно, что мы не начали того ненавидеть: у него был отец, причём такой, о котором мы мечтали.
Антон повесил пиджак на дерево. Мы молча сделали по паре бросков.
— Как бабушка? — он бросил высокой дугой и попал от щита.
— Сегодня не очень. Что-то случилось?
— Как ты? — ещё один точный бросок.
— Норм.
Я бросил мимо. Антон расслабил галстук.
— Как Саша?
— Как Маша? — я остановился с мячом в руках. — Ты так и будешь?
Он сунул руки в карманы и опёрся на столб, но всё ещё не мог ничего сказать. Меня накрыло неприятное холодное волнение. Брат смотрел в сторону, а я от какой-то слабости сел на перекладину низкого забора.
— Мы уезжаем с Машей... Жить в Краснодар... Это вопрос решённый, сейчас оформляется продажа квартиры, через три недели у меня первый рабочий день в местном отделении сбера…
— Так, подожди, а бабушка?..
— У Маши в августе срок, до того, как она родит, нам надо обжиться.
— Тоша, а бабушка? — я встал и сделал шаг в его сторону.
— Не хочу, чтобы мой ребёнок с младенчества дышал всей этой гадостью…
— Тоха, блядь!
Мяч вылетает из моих рук и резко летит в брата. Он даже не делает попытку поймать или увернуться, стойко принимает удар животом.
— Есть ты, есть Вера… Нам нужно отдать её в пансион. Уже пора это сделать, — дальше он начал оправдываться, похоже, что перед собой. — Слушай, Гоша, я всё посчитал. Сколько я теряю здесь в деньгах, в годах жизни. Сколько мы потратим с Машей на лечение: своё, нашего ребёнка, на сколько раньше мы можем здесь сдохнуть. Наша квартира в этом элитном районе дешевеет каждый год на сотку. Здесь нечего делать, ты сам знаешь. Главное, здесь дышать нормально нечем. И лучше не будет. Все нормальные уезжают из Челябинска. Я посчитал, что…
— Ты её тоже посчитал? — я показал наверх в сторону квартиры. — Заботу о нас все эти годы тоже посчитал? Во сколько оценил, а, счетовод? Ну сколько? Десять тысяч? Двадцать?! Сто?! Миллион?! Сколько, ну?.. Пиздец ты, Тоша...
Я ударил по забору. Отшибленная ладонь заполыхала и заныла от моей несдержанности. Антон поднял мяч.
— Знал, что ты психанёшь, как всегда... Тебе не пятнадцать. Давай как взрослые люди, давай смотреть правде в глаза: ей лучше не станет, будет только хуже. Она доживает, мы ничего не можем сделать. Я не готов положить свою жизнь на это. Я люблю её не меньше тебя. Но я не могу. Не готов, извини. Это не простое решение...
— Я по-твоему ненормальный, да?
— Егор, успокойся.
— Да вали ты на хуй, Антон…
Успокоился я только у подъезда своего дома. Вернее, стал в состоянии хоть немного соображать. В лифте кто-то покурил. Репетиции начинаются не раньше двенадцати, и я так хочу, чтобы Саша была дома.
— Егор, ты чего не на работе? — она удивилась.
— Отпросился… — я опустился на пол в коридоре.
— Что-то случилось?
Саша только вышла из душа, свежая и мокрая, пахнущая всеми гелями нашей ванной сразу. Когда она рядом, мне спокойнее.
— Антон урод…
— Воу-воу, что такое? — она подошла ко мне и положила руку на голову.
— Он с Машей уезжает жить в Краснодар. Хочет отдать бабушку в дом престарелых.
— Опередил…
— В смысле?
Она пошла по коридору, на ходу снимая полотенце. Через минуту вернулась в домашней одежде и села передо мной, скрестив ноги и взяв мою руку в свои ладони.
— Меня взяли в театр в Москве. Когда мы были на фестивале, я познакомилась с режиссёром оттуда, он видел наш спектакль. Потом отправила своё резюме, видео… Короче, с августа у меня есть работа в Гоголь-центре. Я выхватила счастливый билет. И я хочу, чтобы мы с тобой вместе переехали жить в Москву… Я хотела с тобой поговорить, всё откладывала, знала, что это будет непростой разговор, ну вот приходится так…
Я стукнул затылком в стену, опёрся ладонью в пол, пытаясь найти поддержку хоть где-то.
— Ты серьёзно?.. Нет. Можно я просто выйду, просто сейчас выйду. Я… Я не могу сейчас говорить. Давай я просто выйду… Нет. Ты же знаешь… Почему ты не спросила меня?
В её глазах я увидел уверенность человека, который уже всё решил. Я быстро отвёл глаза, испугавшись этой непреодолимой силы, которая вторглась в мою жизнь.
Встал и вышел на улицу, вдохнул воздуха с едва уловимым запахом гари. Оглянулся и быстро зашагал, не представляя, куда идти и зачем.

май

— Вас отвезти в аэропорт?
— Самолёт в шесть утра.
— Мне не сложно.
— Не заморачивайся, я возьму арендную машину. — сказал Антон.
Повисла пауза. В сумерках начинал накрапывать дождь, мы всё сидели. Возле лавки суетливо ходили два воробья, но у нас не было для них радости.
— Спасибо, что заехал, — сказал мой брат. — Мне это важно. Приезжайте с Сашей летом в гости, съездим на море. Там сто километров до берега, снимем домик на берегу…
— Ты был у бабушки?
— Давишь на чувство вины? Был.
Небо мокрой тяжестью опустилось ниже верхних этажей высоток. Кажется, будто пространства для жизни становится всё меньше. Короткая оттепель оборвалась в день парадных маршей и обернулась поздней осенью. Сырость вползает под воротник пальто и заставляет сутулить плечи.
— Вы с Сашей переезжаете в Москву?
— Нет, — я отвернулся. — Не знаю... Это пока вопрос.
— Жена сказала, что Саша настроена решительно, — Антон говорил осторожно.
— Пока, Антон. Удачи вам там и всё такое…
Я встал, он тоже поднялся. Мы смотрели друг на друга, в это кривейшее зеркало. Будто мне досталось два правых полушария мозга, ему два левых. И пока мы были вместе, это не казалось патологией. Но пришло время взрослеть и расходиться по разным углам.
Антон обнял меня.
— Не злись… Всё перемелится, — он говорил мне в ухо громким шёпотом, удерживая правой рукой мой затылок. — Мне нужно уехать ради моей семьи... Я уезжаю, но ты не остаёшься один. Береги себя, бабушку и Сашу. Особенно Сашу. И не наделай глупостей. Ну, будь здоров...
И мы разошлись.
Три круга по периметру квартала в поисках решения, куда пойти дальше.
Можно пойти домой, но там никого. Сегодня в театре долгий спектакль, Саша будет не раньше одиннадцати. В пустых комнатах слишком легко представить, что больше никого в этом городе нет. Я позвонил Андрею, и мы условились встретиться в баре.
— Ну, ты как? — Андрей распознал мою подавленность и заказал два пива.
— Да чёрт знает… В пределах нормы, более-менее.
— Бабуля в порядке?
— Ну, на роликах не катается, а так в порядке, — я развернулся на барном стуле. — Слушай, надо валить отсюда, да? Ну, из Челябинска…
— Думаю, что давно пора. — Он провёл руками по своему широкому лбу с глубокими залысинами. — Скучно тут. Деревня, всё равно деревня. Ни концертов, ни мероприятий, никакой движухи, ничего не купить интересного, в головах скука…
— Головы-то наши.
— Я тут ещё на челябинского урбаниста подписался…
— Ох, бля… Не надо, а? — я засмеялся. — Ты был последним, с кем я его не обсуждал. Всё правильно, всё молодец, но заебало уже.
Мы взяли ещё по пиву.
— Я, прикинь, кажется знаю всех девок в этом баре, — он обвёл подвальное помещение взглядом. — С той чикулистой в углу я спал, её подруга рядом тупая пиздец, за соседним столиком меня отшивала как-то… Ну и так далее. Вон только блондинка в конце барной стойки неизвестная особа. Короче, хрен с ним с баром, я Тиндер вычерпал до дна. Перерегался, чтобы пойти по второму кругу, представляешь, какое дно? И всё равно одни знакомые лица…
— Думаешь, дело в Челябинске, а не в тебе? — я ухмыльнулся.
— Думаю, что здесь уныло. Мне ещё тридцати нет, я должен веселиться и вести образ жизни молодого красивого горожанина, — он немного себе польстил. — А здесь я будто тухну. Болото, блядь... Мне с моей работой всё равно, где сидеть за ноутом, так почему я это делаю здесь? И эти девки надоевшие одни и те же. Хорошо тебе, у тебя есть Сашка… И тебе ничего искать не нужно. А вообще… Если жизнь не похожа на те приключения, что мы читали в детстве, то какой в ней смысл?
— Я не хочу приключений. Я хочу быть счастливым.
— Ладно, давай я честно?
— Ну.
— Я не хотел тебе говорить из-за Антохи и ваших разборок. Но у нас с тобой бабушки вроде нет. Я тоже собираюсь катить отсюда. В конце июля у меня билет на самолёт в Питер в один конец. У меня там однокурсники бывшие… В Питере пить и всё такое.
Этот мир как-будто издевается надо мной. Или это эксперимент над человеком? Или, может, какой-то идиотский пранк? Пусть это будет ублюдская шутка.
Очевидно, что Андрей не шутил.
— Давай выпьем, — я остановил его резким жестом. — Просто заткнись и давай выпьем.
— Не, я больше не буду, мне в пять утра за руль. Ты же не можешь.
— В смысле?
— Ну Тоха сказал, что ты не можешь их в аэропорт отвезти, попросил меня. А я если ещё выпью, то тоже не смогу.
Желваки на скулах отчётливо выпирают, перекатываются и ширят моё лицо. Я чувствую, как злость заполняет меня. На брата, на Андрея, на этого тупого бармена с дурацкими усиками, на всех этих людей в баре и городе. На Сашу. На всё, что резко меняет мой привычный мир до неузнаваемости. Что выдёргивает меня в неизвестность, которой я боюсь. У меня дрожат руки, и я сцепляю пальцы в замок..
— Дюша, иди домой.
— Что?
— Вали отсюда, пожалуйста. Я тебя как друга прошу: оставь меня одного.
— Егор, хорош… — он хлопнул меня по плечу.
— Дюша… — я покачал головой и посмотрел на него исподлобья.
— Ну пока, друг. Заплатишь.
Он вышел.
Виски обожгло мне глотку и размыло картинку. Безобразно панические мысли разбежилась, в голове стало гулко и пусто. И только усики бармена напоминали мне о поганой реальности. Я оглянулся, неуверенно встал и дошёл до дальнего конца бара.
— Привет, — непослушные мыщцы лица раскорячили кривую улыбку для неизвестной блондинки. — Я Егор... Какие планы на вечер?

июнь

За забором играют в ладушки: медсестра, полная женщина лет сорока, и пересохший старик, на вид будто уже за сто. Беззубый рот его скорчен в улыбке. Я смотрю, и меня передёргивает боязливая брезгливость. Мне страшно, что когда-то и со мной это произойдёт, пусть в этом и нельзя быть уверенным.
— Пойдём?
— Ты тоже пойдёшь? — я повернулся к Саше.
— Конечно, — она потянулась к дверце.
Мы вышли на дорожку между двух пестреющих клумб. Двухэтажное здание из серого кирпича за ярко-жёлтым забором пугающе напоминает детский сад. Только здесь нет беспокойного гомона тонких голосов, слышны только ласково-твёрдые слова медсестёр. Старики говорят тихо, неразборчиво, как-будто направляют звук вовнутрь и говорят с собой, с кем-то тем живым, кто погребён под этой сморщенной оболочкой.
Нам навстречу вышел пожилой мужчина в белом халате.
— Здравствуйте, вы Егор? — он протянул мне сухую руку. — Михаил Алексеевич, мы с вами говорили по телефону. Я главный врач пансионата.
Есть люди, которые располагают к себе. Они не пытаются понравиться, а если и пытаются, то делают это так искусно, что ты не чуешь подвоха. И если первой задачей главного врача дома престарелых является убедить молодых людей, что отдать сюда своих пожилых родственников — это нормально, это вовсе не предательство, то этот человек явно на своём месте.
— Я хоть и называюсь главный врач, но, по сути, я здесь управляющий, — честно признался наш экскурсовод, проводя нас по коридору. — Мы специализируемся на жильцах с деменцией, а для них главное — это уход и забота. Нет, безусловно, мы проводим и лекарственные курсы, и терапию, но… Никаких новых открытий в этой области уже давно не делалось. Пока все озабочены продолжительностью жизни, а как продлить активность мозга не очень-то известно. Поэтому я в основном слежу, чтобы еда была вкусной и постели чистые. Вы голодны?
Мы зашли в небольшую столовую с двумя рядами столов. Пахнет котлетами. Две необъятные бабушки доедают пюре под присмотром сестры в очках.
— Нет, спасибо.
— Тогда пойдёмте ко мне в кабинет.
Тесная каморка на втором этаже по периметру была обставлена шкафами с толстыми папками. У окна небольшой стол и стулья с обеих его сторон.
— В основном мы занимаемся лечением обычных стариковских болезней: давление, сердце, суставы… У нас для этого есть два дежурных врача, хорошие специалисты. Я и сам у них наблюдаюсь, тоже возраст уже… — он улыбнулся.
— Вы не боитесь… — начал я.
— Сам оказаться здесь без халата? Нет. Всему своё время, каждому человеку отмерено своё. Я тренирую нейронные связи, хожу гулять разной дорогой, держу мозг в тонусе…
Он включил электрический чайник и продолжил.
— Поверьте, это хорошее место для вашей бабушки. Сами знаете, уход за такими стариками дело непростое и выматывает физически, эмоционально. В домах с деменционными больными, как правило, требуется психологическая помощь членам семьи: тяжело понять и принять, что человек странно себя ведёт, не потому что у него характер плохой или настроение, а потому что он болен. Случаются конфликты, у людей портятся взаимоотношения внутри семьи, карьеры рушатся... А здесь человек под хорошим присмотром. Мы никак не ограничиваем посещения. Только… Обычно сами люди со временем реже приезжают. Тяжело видеть, как человек теряет себя, забывает родных. Чаю хотите?
Мы выпили крепкого чая с овсяным печеньем, быстро прошли по комнатам, попрощались и вернулись в машину. Я часто опускал взгляд в пол, мне не хотелось смотреть на доживающих своё время людей. То, что не казалось мне отталкивающим в моей бабушке, здесь рождало во мне брезгливость и желание выйти. Мне было стыдно в этом признаться, и я терпеливо ходил с потупленным взглядом. Это оказалось даже сильнее желания найти причину, по которой нельзя оставлять здесь своего человека. То подспудное желание докопаться до чего-то, увидеть грязь, с которым я сюда ехал. Здесь всё было хорошо. Кроме того, что эти люди медленно умирали. И всё же…
— Я не могу.
— Егор, здесь нормально, ты же всё видел…
— Видел. Но я не могу.
Мы молчали и ждали, кто первый сдастся.
— Саша, не уезжай, пожалуйста.
— Егор…
— Саша, пожалуйста, не оставляй меня одного.
— Ну что меня здесь ждёт? Вижу я каждый день этих пожилых провинциальных актрис! Сперва какая-нибудь Джульетта, потом вереница бессмысленных спектаклей от местных деятелей с загнившими головами, “характерные роли” и лет через сорок звание народной артистки, если крупно повезёт. И всё! Я не хочу, понимаешь, не хочу всего этого… Жизнь дала мне шанс, а ты просишь меня от него отказаться...
— Я не прошу.
— А что это тогда?.. — она посмотрела мне в глаза. — Ладно. Я не хочу, чтобы мы ссорились.
— Я люблю тебя, Саша.
— И я… Ладно. Если ты хочешь, оставайся. Я должна ехать. А ты… Приедешь, когда… Когда сможешь. Пока будем так.
Я усмехнулся.
— Нам почти тридцать, нам надо жениться, детей рожать. А ты нам предлагаешь, как школьникам, отношения на расстоянии?
— А ты со мной обсуждал, что нам надо?
Мы снова замолчали.
— Чего ты хочешь, Егор?
— Я хочу, чтобы всё оставалось как прежде. Чтобы никто не уезжал. Чтобы бабушке не становилось хуже. Чтобы ты была рядом и никуда не уезжала. Всё ведь было хорошо. Я хочу, чтобы всё так и было. Чтобы всё было хорошо…
Предательски подкатываются слёзы. Я глубоко и шумно вдыхаю, чуть подрагивая. Хочется сдержаться. У меня получается.
— Всё будет хорошо, — Саша тянется ко мне и целует. — Поехали.
У меня не получается.
Похоже, это финал.

июль

— Зачем ты это сделал?
Друг недоумённо взглянул на меня. Я так же непонимающе посмотрел на свои руки и виновато улыбнулся. С тех пор как жизнь понесла меня, как детский кораблик в ручье, даже тело не под моим контролем.
— Не знаю...
Ржаные осколки тёмного стекла широко разлетелись после мощного удара. Не хотел этого делать, честное слово. Но последний глоток совпал с эмоциональными словами, которыми всё равно не мог высказать свои боли, и я махнул бутылку в асфальт. Андрей оглянулся. Несколько прохожих посмотрели на нас, но никто не захотел связываться.
— Пошли отсюда,  — он потянул меня за расслабленную руку.
Мы шли по аллее от университета. Справа летали машины, слева темнели еловые ветви, загораживающие собой огни домов. В тёплый вечер лавки собрали аншлаг. Кто-то орал.
— Серьёзно, я всё понимаю… Но я не понимаю!
— Гоша… — Андрей прервал меня. — Ты просто зассал. Боишься что-то менять в своей жизни. Но шутка в том, что всё меняется, всё всегда меняется... Вопрос будешь ли ты сам менять, участвовать в этих изменениях, или будешь просто принимать то, что случается.
— Или буду сопротивляться...
— Сопротивляться чему? Неизлечимой болезни? Мечте своей женщины? Чему, блядь, сопротивляться-то?!
Вопрос повис в уплотнившемся летнем воздухе. Я отмахнулся.
— Кстати, как она?
— Нормально. У неё всегда на полную включены новости, теперь бываю каждый день, поэтому уверен, что буду голосовать за Путина… — я попытался усмехнуться.
— Я про Сашу.
— Уволилась из театра. Пакует вещи. Перестала меня уговаривать.
— А ты?
— Я думаю, что мне нужно остаться. Бабушке будет лучше, если я буду рядом…
Андрей покачал головой.
— Ты же знаешь, что я с отцом через это прошёл… Надо понять, что здесь надеяться не на что. Чем раньше ты это примешь как факт, тем легче тебе будет. Принять трудно, я знаю. Непонятно, сколько лет это будет длиться — год, два или двадцать. В этой ситуации нужно спасать даже не близкого больше, а спасать самих себя, свою семью. Лучше не будет, пойми. Перестань использовать её как предлог не двигаться дальше.
— Ладно, что я буду делать в Москве? Чем мне там заниматься? Я понятия не имею, кому я там нужен, я ничего толком не умею.
— Саше нужен. Ну и придумаешь что-то. Это же Москва, там полно работы.
Мы ещё постояли на перекрёстке, поговорили о неважных вещах. Явно пора было расходиться. Мы дружим с тех времён, когда ещё не помнили себя и мочились в кровати. И вот мы почти тридцатилетние мужики…
— Спасибо тебе. Удачного полёта!
— Давай… Не проеби свою жизнь, Егор.
Андрей развернулся и сутулой походкой пошёл по пешеходному переходу. Зачем-то хотелось окликнуть его, но я не придумал причины. Так и смотрел, пока он не скрылся за углом.
Домой идти не хотелось. В углу начинали копиться коробки и в их присутствии разговор не клеился. Они будто бы всё время нас перебивали…
Я поехал к бабушке, вдруг она не спит. И окно действительно светилось, как старый керосиновый маяк, обозначающий путь молодым капитанам. А в квартире было непривычно тихо, никаких новостей…
— Привет, — я осторожно зашёл.
— Здравствуй, Горушка. До чего ваш дедушка был красивый…
Она держала в руках старые фотографии. Я знал их все, помнил каждое лицо, каждое выражение, взгляд, подпись…
— Я же всё понимаю, Горенька… Не всегда могу сказать, но всё понимаю, — она зажала в руках снимки и смотрела на меня. — Антоша уехал? Он умный мальчик, он своего добъётся. Ты у меня всегда был беспокойный, прямо вот с пелёночек, беспокойный такой... И мать твоя такая же была, несчастная… Горенька ты мой... Антоша уехал, да? Спасибо, если бы не ты, меня бы уже не было. Я не справляюсь… И дед твой уехал. И мать… Антоша уехал, да?.. А у меня вчера день рождения был, тридцать лет...
Она продолжала говорить, постепенно теряя связность речи, в конце остались только отдельные слова. Но я видел в глазах её, я абсолютно отчётливо видел, что она всё понимает, что это она, моя бабушка, которая вырастила и воспитала меня, это она смотрит на меня этими глазами, я не потерял её…
— Давай я уложу тебя спать, пойдём. Завтра утром приеду, сделаю кашу, будем кашей завтракать. И послезавтра приеду. И всегда буду приезжать. Пойдём...

август

Я рассчитал всё так, чтобы приехать точно к самолёту. Последние дни измотали и выжали нас. Слёзы и просьбы сменялись гневом и обвинениями, потом мы снова мирились и просили друг друга о чём-то. Было понятно, что это агония и всё уже решено. Мы опустили руки. В последнюю ночь мы просто лежали рядом с открытыми глазами. Воспоминания уносили меня в самое начало, а потом я снова бился об день сегодняшний. О чём думала Саша... Я не знаю наверняка. Может о прошлом, но может и о будущем.
Я рассчитал всё так, чтобы приехать точно к самолёту. Но рейс задержали. Смотря куда-то в сторону я начал говорить.
— Помнишь, в том году в августе мы выкармливали стрижа?.. Ты возле работы подобрала его, привезла в коробке из-под бумаги и сказала “Егор, нам надо его вырастить”. Это стало очень важным для нас, назвали его Чиж. Стриж Чиж... Мы неделю кормили его опарышами, своими огромными пальцами я раскрывал его маленький клюв, вкладывал еду и гладил по шее, чтобы он глотал. А потом выяснили, что такой едой можно угробить птицу… Мы ездили за сверчками, у нас в морозильнике была стручковая фасоль, вафельные стаканчики и сверчки… Помнишь, как я разделывал ломких от мороза сверчков для него: сперва аккуратно пинцетом, а на третий день уже руками, как семечки чистил… Утром, раньше чем почистить зубы, мы шли проверять стрижа, а он пищал и трепыхался в своей коробке. Он вырос из маленькой и мы нашли ему коробку побольше. Ты готовила нам яйцо-пашот, а я в это время сидел со слипающимися глазами и скармливал ему тушки сверчков. Я очень боялся, что он вырастет, но не сможет летать… Мне не хотелось всю его птичью жизнь быть вынужденным ухаживать за инвалидом, а избавиться от него мне не хватило бы духу. Я не говорил тебе, но постоянно думал об этом...
Мои глаза застилает мутная пелена. Саша смотрит на табло невидящим взглядом.
— Но у нас получилось. У нас всегда всё получалось… Пока мы вместе нам всегда везло, всегда всё получалось… Мы отпустили его на школьном дворе, он суетливо полетел прочь, за ним погналась ворона, в этой погоне они скрылись из виду. Казалось, что он был проворнее большой птицы и должен был улететь от неё. По крайней мере, я убедил тебя в этом… Это был август нашей тревоги, мы справились и отпустили в небо птицу, она улетела. И вот снова август, но теперь улетаешь ты…
Я облизываю губы и чувствую мокрую соль на них.
— Егор, купи билет, прямо сейчас, полетели со мной... Я очень тебя прошу, Егор! Мы не должны сейчас расставаться… Сделай это ради меня.
— Я не могу.
— Егор!
— Саша, нет…
— Егор! — она уже кричала.
— Хватит, Саша… Я не могу, понимаешь?! Это нечестно просить этого у меня. Если я тебе скажу “Саша, останься, очень тебя прошу!”, ты останешься?
Она посмотрела на меня серьёзно.
— Скажи.
Мне никогда сильнее не хотелось совершить ошибку, чем сейчас. Но я сдержался. Я видел, как она не хотела улетать от меня, но хотела лететь в Москву. Я мог одним словом испортить ей жизнь. И паскудно горжусь собой, что я этого не сделал...
— Не надо, Саш… Не надо. Я уже говорил. Теперь поздно. Даже если ты останешься, мы не сможем жить как раньше. Тебя ждёт Москва. Теперь ты должна лететь.
— Прилетай ко мне… в гости…
— Может быть...
Саша заплакала от отчаяния и беспомощности. Она прижалась ко мне и уже ничего не говорила. Объявили посадку. Десять минут до конца. Пять. Мы всё так же сидели. Начали искать по громкой связи. Я поднял её, обнял на прощание, направил в нужную сторону. И она ушла. Оборачиваясь, останавливаясь, нетвёрдым шагом… Но она ушла.
Выйдя из здания, я почувствовал себя потерявшимся псом. Растерянно бреду по парковке, тыкаюсь носом в разные стороны в надежде неизвестно на что. Из-за здания аэровокзала выпорхнул пухлый самолёт. Кажется, будто он унёс всю мою жизнь. Я сел на капот и бессмысленно смотрел на ломаный асфальт.
В машине пахло Сашей. Чуть сладковатый, цитрусовый аромат её духов, мягкий запах кожи, мятный аромат шампуня… Упал лицом в пассажирское сиденье в надежде через обоняние навсегда остаться в счастливом прошлом. Спустя час я смог заставить себя тронуться с места.
Город остался таким же. Я смотрел на Челябинск с лучшей из возможных точек зрения — из салона автомобиля. Широкая разбитая магистраль возвращала меня в центр, по пыльному асфальту, мимо километров убогих серых заборов, мимо мусорных жалких подобий газонов, редких деревьев и замученных жителей. Город, который у меня получалось любить вопреки его жалкому обличию, этот город теперь стал мне противен. Я ненавидел его за то, что остаюсь здесь один.
Но в этом городе был ещё один адрес.
На этаже меня снова встречали дикторы новостей. Я открыл своим ключом и уткнулся в стоящую в коридоре с платком в руках бабушку.
— Ты кто?
— Бабушка… Я твой внук, меня зовут Егор, — я знал, что этот день настанет, но не был готов к этому именно сейчас.
— У меня нет внуков.
— Посмотри на меня. У тебя два внука: Егор и Антон, близнецы. Я Егор...
— Я своих внуков помню, у меня их нет. Антоша уехал, да? — она спросила, но, не дожидаясь ответа, развернулась и ушла в комнату.
Я пошёл следом и встал в дверном проёме. Нельзя закрыть прошлое, если рядом живой человек, вся жизнь которого осталась в прошлом. Или это я про себя?
В телевизоре что-то случилось.
“Мы прерываемся из-за срочного сообщения. В районе аэропорта Домодедово при заходе на посадку потерял управление и упал в трёх километрах от взлётно-посадочной полосы самолёт, выполнявший рейс в Москву из Челябинска. Очевидцы сообщают о возгорании самолёта.”
Пустая грудная клетка. Ноги, не способные удержать. И кровь, много крови в висках. Я сполз на пол, упёрся плечом в косяк и закрыл лицо руками.
— Пусть это будет не со мной, пусть это будет не со мной, пожалуйста!.. Пусть это будет не со мной, пусть это будет не со мной, пусть это будет не со мной, пожалуйста… Пожалуйста...
Больше о том дне я ничего не помню.

сентябрь

Второй раз за месяц похороны моей любимой женщины. Приехал Антон.

октябрь

В моё разбитое окно выпал снег.

ноябрь

2019  
Ранее Ctrl + ↓